Милый господин Хайнлайн и трупы в подвале - Штефан Людвиг

чуждой. Даже если б он и попытался сбежать – то каким образом? В конце концов, чертова дверь в подъезд постоянно закрыта!

– Нет-нет, – пробормотал Роттман, с недоверием окинув взглядом помещение. – Он где-то поблизости, я в этом уверен.

Хайнлайн, которому всего несколько минут назад довелось услышать эти же слова из уст Кеферберга, ощутил, как к горлу подступает тяжелый комок. Он откашлялся и заверил, что добрый пес наверняка скоро отыщется.

– Мы с Марвином будем держать ухо востро.

– Да уж конечно, эта слепая змеюка[11] его точно отыщет, – буркнул Роттман.

Марвин стоял наверху, за маятниковой дверью. Его взгляд, скрытый за толстыми линзами очков, был направлен в сторону зала, но, как всегда, невозможно было с уверенностью сказать, куда именно он смотрит.

Роттман резко развернулся на каблуках, дверь с грохотом захлопнулась за ним, и вскоре в коридоре разнеслись его призывные крики: «Бертрам? Иди ко мне, малыш!» – за которыми последовал резкий, сиплый голос его матери с верхнего этажа: та требовала свои сигареты.

– Не принимай его слова близко к сердцу, Марвин, – сказал Хайнлайн. – Господин Роттман не со зла. Он просто волнуется за своего пса.

– За пса, – повторил Марвин.

– Именно, за того, который пропал.

Марвин долго думал, потом наконец произнес:

– Пропал.

И улыбнулся.

Глава 18

Дела развивались вяло, волочась, будто на привязи. В то время как напротив, у закусочной, уже вскоре после полудня толпились студенты, обступив высокие столики, у Хайнлайна, за исключением старой фрау Дальмайер, за весь день не появилось ни единого клиента, что он – как и всегда – объяснял сияющей летней погодой.

Мысли его то и дело ускользали вниз, в подвал, – не только к холодильной камере и тому, что покоилось в ней за изолированными дверьми, но и к тем двум алюминиевым ящикам. Если Хайнлайну не изменяла память, они были схожи с теми, что он заметил в фургоне инкассации.

Норберт колебался между честью и любопытством. Последнее в конце концов взяло верх, но лишь он протянул руку к связке ключей в ящике под старой кассой, как тут же появился второй клиент за день: благожелательный господин Пайзель – не только частый покупатель, но и чиновник из санитарного ведомства, и сегодня, судя по портфелю в его руке, он вновь явился с внезапной проверкой санитарного состояния лавки.

Хайнлайн приветствовал его как старого друга, подвел к одному из столиков у окна и подал бокал минеральной воды. Господину Пайзелю еще не было сорока, но выглядел он заметно старше: тщедушный человек с модными винтажными очками в темной оправе и аккуратным пробором в волосах.

Хайнлайн опустился рядом с ним, и, пока собеседник тщательно пережевывал, разговор незаметно перешел на погоду (эта удушливая жара, мол, не иначе как очередная причуда климатических сдвигов); господин Пайзель не преминул осыпать похвалами паштет (все так же – поэзия, с восклицанием и прищуром!), а когда Хайнлайн как бы невзначай заметил, что, разумеется, угощает, тот вскинул свои тонкие руки с видом притворного ужаса – театральным, чуть жеманным жестом, достойным провинциальной сцены:

– Ну что вы, прошу вас! – Подмышки его выглаженной рубашки с короткими рукавами были влажны от пота. – Это ведь можно счесть за взятку!

Хайнлайн ответил улыбкой. Он испытывал подлинную симпатию к этому культурному человеку, который напоминал ему его самого только по духу, но и по наружности: тот же орлиный профиль, те же резковатые, будто вырезанные ножом черты. Время от времени Пайзель являлся в сопровождении супруги – пышной особы, возвышавшейся над ним на добрых полголовы и питавшей слабость к изысканным сладостям.

Когда же речь зашла о здоровье досточтимой госпожи Пайзель, лицо чиновника мгновенно омрачилось: выражение стало серьезным, почти траурным…

– Вера опять… – он многозначительно посмотрел на Хайнлайна, – на диете.

– Ах вот как, – с участием кивнул тот. – А у меня как раз вчера пришли бельгийские миндальные пралине…

– Вы с ума сошли? Хотя… – Пайзель прищурился заговорщически. – Может, это ее хоть немного развеселит. Но пралине оплачиваются! – строго добавил он.

– Как пожелаете, – с мягкой усмешкой отозвался Хайнлайн.

– Ну-с… – тяжело вздохнул гость, поднял портфель на колени и перешел на официальный тон. – Долг зовет. У вас-то, разумеется, все это чистейшая формальность, но предписание есть предписание…

– Разумеется. – Хайнлайн указал на маятниковую дверь, ведущую на кухню. – Вы ведь у нас как дома.

Господин Пайзель принадлежал к тому исчезающему типу основательных, почти педантичных служащих, чье существование Норберт Хайнлайн почитал не просто уместным, но необходимым. В эпоху, когда понятия о чистоте и гигиене повсеместно уступали место неряшливому равнодушию, именно такие люди напоминали о том, что порядок следует блюсти не по обязанности – но по достоинству. Сам он, Хайнлайн, неустанно заботился о подобающем санитарном состоянии своей кухни и потому не выразил ни малейшего удивления, когда инспектор – все тот же, как и в прежние годы, – вновь засвидетельствовал безупречную чистоту в зоне кухни. И все же выражение лица господина Пайзеля оставалось напряженным и настороженным – и, как вскоре выяснилось, не без оснований: вытяжная установка над газовыми плитами не обеспечивала необходимой мощности, а следовательно, вся вентиляционная система работала с отступлениями от нормы. Очевидный недосмотр, который, несмотря на явную симпатию к заведению, господин Пайзель не мог позволить себе проигнорировать: его строгость была доброжелательной – но неподкупной.

В многолетней и богатой истории «Лавки деликатесов и спиртных напитков Хайнлайна» еще никогда не находилось повода для упрека. Посему чиновник пошел навстречу, назначив двухнедельный срок на устранение неполадок, оплатил счет банковской картой и покинул магазин – но только после того, как Хайнлайн выдал ему надлежаще оформленный счет за угощение.

Глава 19

За свои неполные шестьдесят лет Норберт Хайнлайн повидал немало ударов судьбы – и принял их с должной стойкостью.

Случившееся не застало его врасплох: он уже давно подметил, что с вентиляцией что-то неладно. Полная замена системы безнадежно вышла бы за рамки допустимого бюджета и потому исключалась, но две недели срока давали надежду – Хайнлайн был достаточно оптимистичен, чтобы верить в возможность решения проблемы.

Он возложил на Марвина попечение о лавке, строго-настрого велев ему не спускать глаз с детской радионяни, с помощью которой наблюдали за его отцом, и направился в подвал. Какой бы святой ни была частная жизнь, ящики Адама Морлока вызывали слишком острое подозрение – теперь пришло время выяснить, что именно они скрывают. А что, если внутри находились незаконные, а то и опасные для здоровья вещества?

Лампа в лестничном пролете подвала не горела. Ссутулившись и