Грехи маленького городка - Кен Джаворовски

– Куда думаешь податься?

– Не знаю толком. Наверное, во Флориду. Ненавижу местные зимы. Хочется на солнце. И порыбачить на пляже.

– Классно звучит. Я бы ни секундочки не раздумывала.

– Так почему не уезжаешь?

– А на какие шиши? Притом что я секретарша сразу у мэра, шефа полиции, начальника пожарной охраны и еще у троих. Шесть в одном! Пашу допоздна, как пчелка, а платят все равно гроши.

Я кивнул в знак согласия, хотя Лили преувеличивала, и это еще мягко говоря. Ну да, она работала секретарем в мэрии, но никому из тамошних шишек особо не названивали, да и совещания проводились нечасто. Я несколько раз бывал там, и Лили на рабочем месте либо красила ногти, либо набирала что-то на мобильном. Впрочем, она была кокеткой, прелестно выглядела за письменным столом в блузках с глубоким вырезом, поэтому претензий к ней ни у кого не было. У мужчин-то точно.

– А переезд – дорогое удовольствие, – добавила она.

Я подумал о деньгах на чердаке и не смог сдержать рвущегося из груди смешка.

– Что такое? Ты в лотерею выиграл?

– У меня на переезд хватит.

– А чтобы купить девушке еще пива, хватит или нет?

Мы оба взяли по очередной порции, и Лили заговорила про ребят из нашей школы, которые перебрались в другие города. И про учителей тоже. Имена казались знакомыми, но смутно: память подводила. Я не люблю ворошить прошлое, но Лили прямо-таки вцепилась в эти воспоминания, как будто каждый день с завистью перебирала в голове всех, кто уехал из Локсбурга.

Через час в баре осталось, может, с полдюжины постоянных посетителей. Бармен понял, что большой выручки ждать не приходится, и в четверть десятого собрался закрываться.

Лили сказала:

– Надеюсь, тебе не за руль.

– Нет. Пройдусь пешком.

До моего дома было мили полторы – достаточно далеко, чтобы меня иногда в шутку называли жителем предместья. Однако я надеялся, что свежий воздух поможет прочистить мозги, к тому же в нынешнем состоянии вести машину мне категорически не следовало. Еще не хватало объясняться с копами, когда на чердаке лежат два миллиона долларов!

– Тогда проводи девушку домой! – И Лили спрыгнула с табурета. Едва ее ноги коснулись пола, она покачнулась на первом же шаге, но сделала вид, что просто споткнулась. – Тебе же по дороге, да? – спросила она. Можно подумать, я знал, где она живет!

По пути она говорила о том, как здорово было бы уехать из Локсбурга, рассказывала, как однажды искала квартиру в Мериленде, но то ли ее чек отклонили, то ли ей не хватило на залог, то ли еще что-то в таком духе. Я потерял нить повествования и только время от времени мычал, изображая таким образом, будто слушаю. На самом же деле я думал про Полу и деньги. Как быть, если мы не сможем договориться? Имеет ли смысл уехать из Локсбурга в надежде, что жена последует за мной? Пожалуй, да. Нужно отдать Поле должное: она была преданной женой и всегда меня прощала. От этой мысли гнев только усилился: всепрощение Полы душило, связывало по рукам и ногам, словно меня действительно было за что прощать. Угли злости были еще раскалены докрасна, когда мысли свернули к чертовой доброте жены, к ее правильности, на фоне которой я со своим желанием присвоить находку выглядел еще хуже. А мне ведь стыдиться нечего. Эти деньги мои. Мои, и точка.

– Вот и пришли, – сказала Лили.

Мы оказались в переулке между двумя домами. По заднему фасаду одного из них тянулась лестница, которая вела в квартиру на втором этаже.

– Еще одна тупость, из-за которой я застряла здесь: извела все деньги на аренду квартиры, хотя ее следовало бы купить, понимаешь?

Я кивнул, хотя Лили, вероятнее всего, не разглядела этого в потемках.

Мы стояли посреди переулка.

– Иди сюда, – позвала Лили. – Ты такой милый!

Я попытался обмануть себя, но не получилось. С того момента, как мы встретились в баре, мне даже в полупьяном состоянии было ясно, к чему это все приведет. Невзирая на груз тревог и мыслей, я знал, чем закончится встреча с Лили, и потому, когда она шагнула вперед и поцеловала меня, нисколько не удивился.

Как не удивился и пару минут спустя, когда мы оказались у нее в спальне.

* * *

Я ни разу не изменял Поле и боялся, что потом мне будет худо. Но теперь, когда все случилось, я разве что слегка оцепенел, только и всего. Потом мы с Лили лежали в кровати, и я постарался скрыть от нее, как, потягиваясь, кошусь на прикроватную тумбочку, где стоят часы. Стрелки показывали одиннадцать девятнадцать. Дежурство Полы заканчивалось в полночь, и у меня оставалось меньше часа, чтобы покинуть чужую постель и добраться домой.

– О чем ты думаешь? – спросила Лили.

Как тут ответишь? На самом деле я думал, что влип в самый что ни на есть гребаный стереотип: мужик сорока одного года изменяет жене. Причем с женщиной, которая в семнадцать лет была у него первой. Еще я думал о мешке с двумя миллионами долларов, припрятанном в оружейном шкафу. Думал о том, как настойчиво Пола убеждала меня вернуть эти деньги. Смешно было даже пытаться подобрать нужные слова, чего я и раньше не умел, а сейчас и подавно. Но явно следовало что-то сказать Лили.

– Я думаю, что было хорошо.

– Я тоже так думаю, – подхватила она. А потом, за мгновение до того, как я встал, чтобы пойти домой, добавила: – А еще думаю вот о чем: ты серьезно хочешь уехать?

Келли

– Вот тебе правда: я не знаю, когда ты умрешь, – сказала я Габриэлле. – И никто не знает.

– Но дело плохо, так?

– Не слишком хорошо. Но ремиссия вполне возможна.

– А какие у меня шансы?

Я не ввожу больных в заблуждение, это противоречит моей личной и профессиональной этике, но выдавать слишком много информации я тоже не вызывалась, в особенности шестнадцатилетней пациентке. Всегда лучше уклониться от ответа.

– Я не врач и не видела твоей истории болезни, – сказала я.

– Папа говорит, что Господь исцелит меня. Как вы думаете, это правда?

– Теперь мы лезем в какие-то слишком глубокие материи, тебе не кажется?

– Значит, неправда?

– Твой отец в это верит. Его право. Я стараюсь уважать чужую точку зрения.

– Но не считаете ее правильной.

Габриэлла угадала. Даже в нашей маленькой больнице мне с лихвой хватало бессмысленных трагедий: насилие над детьми, автокатастрофы, да мало ли что. Когда насмотришься на такие вещи, невозможно верить в милосердного Бога, который приглядывает