Если ты никому не нужен... - Петр Искренов

измучил меня своим прошедшим временем.

— Я — Петков. Майор Петков.

— Я ведь могу это записать? — посмотрел он на меня, как на соучастника, и, после того, как я великодушно кивнул, черканул что-то на листочке. — Вот, я записал только Петков, но посмотрев, я сразу вспомню, что это вы, да?

— Именно так! — похвалил его я. — Секретность и еще раз секретность! Сразу видно старую школу. Вы, наверняка, до пенсии в армии служили.

— Угадали, — расцвел он и опять затряс мою руку.

Когда я выходил из института, вахтер отдал мне честь.

10

Объехав несколько строительных организаций, к вечеру я добрался до своего кабинета и позвонил сыну.

— Привет! — прокричал он в трубку. — Сегодня у меня вообще не болит…

— Посмотрим, что будет ночью, — вздохнул я. — Или ты об этом совсем не думаешь?

— Даже не трогает, — сказал сын. — Налопался, как поповский сын: две пиццы с ветчиной, шоколадное пирожное и большой стакан бозы[2].

После двух дней болей и голодания он буквально впал в гастрономический восторг.

— Ты читаешь? — поторопился я вернуть его к суровой действительности.

— Читаю потихоньку, — промычал он.

— Не переутомись! — посоветовал я — И умная…

— Ты когда вернешься? — полюбопытствовал он. — «Посмотрим», да?

— Нет, — произнес я, задетый его иронией. — На этот раз вовремя.

— Хорошо бы не в двенадцать.

— Буду вовремя, — пообещал я ему и бросил трубку.

Я занялся анализом данных о семье Георгиевых, добытых в результате расследования. Только я закончил, как Кынев влетел в кабинет так, будто его змеи гнали до самого порога.

— Бьюсь об заклад, — улыбнулся ему я. — Ты хочешь меня заинтриговать.

— Ничего я не хочу, — махнул рукой он. — На меня сейчас дунь — упаду.

— Только этого не хватало, — произнес я. — Давай садись и рассказывай.

— Не знаю с чего начать, — Кынев, неизвестно зачем, переворошил свой чуб.

— Давай по порядку. С кем говорил в школе?

— С Моисеем Карабановым.

— Хорошо имечко! — восхитился я.

— Учитель ботаники, тридцать лет работает.

— Заслуженный учитель?

— Пока нет, — вздохнул Кынев, плечи его как-то сразу сжались. — Оставь это… Эта Розалинда оказалась сущим дьяволом. Прямо женщина-вампир! Большущая любительница пофлиртовать. Семьи двух молодых учителей на грани развала… из-за нее. Рассматривали ее поведение, готовы уже были уволить, но что оказалось? Что она — жертва… Мужчины сознались. Пришлось перевести их в другие школы.

— А они что из себя представляют?

— Ну-у — задумался Кынев, — как я понял со слов Карабанова: вольные души. Пей, пой, веселись, пока молод! Что-то в этом роде.

— А внешне? — зорко посмотрел я на своего помощника.

— Внешне… — наклонил он голову, готовый признать, что не догадался спросить об этом, но вовремя спохватился, опять заговорило самолюбие. — Один — учитель физкультуры.

— Значит здоровяк? — попытался я ему подсказать.

— Наверно, — пожал плечами он, — хотя… я его не видел. А другой, как я понял, служил в гвардейской роте.

— Ясно, — отрезал я. — Туда мелочь не берут. — И тут же прикусил язык, — я невольно наступил на больное место моего помощника, страдавшего от любого намека на его низкий рост. — Дальше? — притворился я, будто не заметил его гримасы.

— В школе с Розалиндой свыклись, как с неизбежным злом, — глухо продолжил Кынев. — Она из тех зол, сказал мне Карабинов, которые мы безрезультатно пытаемся преодолеть, но в конце концов, свыкаемся с ним. Вроде, и свыклись, — продолжал Кынев, — а все равно обходят ее стороной. И как можно осторожнее, чтобы на глаза не попасться… Но ее нельзя упрекнуть в невнимательности: когда коллегам нужно было отсутствовать, она брала их часы.

— Что она преподает?

— Литературу.

— Артистическая душа.

— Говорят, что вначале мужчины не воспринимают ее серьезно, но она так оплетает их своими сетями, что… Никто не может объяснить, как происходит это колдовство. Наверно, она обладает гипнотическими силами.

— Ладно, только без мистики! — прервал я его. — У меня нет влечения к необъяснимому. Ты не узнал, как… откуда она пришла в школу?

— Чуть ли не сразу из великотырновского университета. Перед самым окончанием она вышла замуж здесь, в Софии.

— Завоевательница?

— Как я понимаю, это в природе ее заложено. Пять лет смотрела за сыном, потом посадила его на шею матери и — оп! — ее парашют раскрылся: софийская школа, без стажа, безо всего… Говорят, что за нее ходатайствовал достаточно влиятельный человек…

— И при том мужчина, да?

— Конечно…

— Уф, у меня камень с сердца упал.

Славчо насупился, но через секунду, поняв, что ему это не идет, улыбнулся.

— Как ведет себя в последнее время? — спросил я.

— Ведет себя странно, — Славчо задумался. — Карабанов сказал: «Прямо сама не своя. Раньше ее нельзя было остановить: все бегала где-то, в учительской танцевала, передразнивала ученические шутки, фокусы показывала, слова не вставишь. А в последнее время совсем тихая стала, молчит…»

— И давно она так изменилась? — насторожился я.

— Как говорит Карабанов, один-два месяца. Он ее все спрашивает: «Георгиева, нездорова, что ли?» — а она только вздыхает и повторяет: «Мир велик и прекрасен! Мир велик и прекрасен!».

— Хм, прекрасен, — пожал я плечами. — На тебя смотрю, это большое впечатление произвело?

— Мне просто ужасно, — покачал он головой. — Я и раньше-то не особо смелым с женщинами был, а теперь…

— Не перечеркивай свою молодость за просто так, — стал советовать я. — Научись только их распознавать… От таких, как Розалинда, поверь мне, держись за сто верст! Вроде, и не красавицы, вроде, и не женщины вовсе, а потом — только держись! Мимо них можешь пройти, только как Одиссей мимо сирен.

— Понятно, — пробормотал Кынев. — Если мне выпадет случай, буду иметь в виду.

11

Врач Лазар Аладжов, Батя, с которым мы когда-то всю школу ставили с ног на голову, за что постоянно и наказывались, изменился незначительно: от его голоса, взглядов, жестов так и веяло мальчишеское буйство. Когда он был в школе, то бросался от одного к другому, но отслужив срочную, просто поразил всех нас, подав документы в медицинский и успешно сдав трудные экзамены. Месяц назад, когда я его встретил, и он похвастался, что, в конце концов, смог попасть в Софию после нашумевшего развода в провинции, я воскликнул: «Браво, некоторые еще и жениться не могут…» А он в ответ неожиданно проронил: «Ты что, не понимаешь, батя, что я не создан для одной какой-нибудь комнаты, одной работы и одной женщины!» — и в мужчине напротив я опять увидел своего давнишнего однокашника, сумасбродного и взбалмошного. «Ты со своей женой врачевание-то забросил?» — спросил я его тогда, а он нахмурился и говорит: «Как раз наоборот, батя, ради врачевания я готов все забыть».

И вот, теперь он стоял перед нами