Современный зарубежный детектив-18 - Марджери Аллингем
Мысли священника возвращаются в тот день, к постели умирающей миссис Фаррелл. Он снова слышит ее рваное дыхание и шум грохочущего в окнах ветра, касаясь лба больной священным елеем. На мгновение он думает, что Бриди О’Салливан завершила свой рассказ, но тут она опять начинает говорить.
– Какое-то время после ее смерти я была занята похоронами и прочими заботами. Конечно, я каждый день думала о малышке Грации. И невыносимо по ней скучала. Но верила, что все к лучшему. Какой же дурой я была! Потом прочли завещание синьоры, и я не поверила своим ушам. Я знала, что в Италии у нее есть родные, хоть она и мало с ними общалась. И полагала, что она оставит наследство им. Но нет, она оставила деньги мне. До последнего пенни! И дом тоже. Но в завещании была сделана приписка: «Завещаю все моей компаньонке миссис Бриджит О’Салливан, зная, что она позаботится о тех, кто нам обеим дорог». Конечно, я поняла, что она имеет в виду. Она хотела, чтобы я обеспечила будущее малышки Грации. И через два месяца после смерти синьоры я поехала назад в Голден-лейн с двадцатью фунтами в кошельке. Я по-прежнему боялась и не могла лицом к лицу встретиться с матерью Грации, поэтому собиралась оставить деньги и записку там, где миссис Кример сможет их найти. Но когда добралась к тому дому на Свонкорт, он оказался пустым и заколоченным. Я пошла к соседям и спросила, где миссис Кример и ее семья, и женщина, что жила рядом, сказала… – Тут голос у Бриди срывается, и, когда она продолжает, спокойный тон сменяется всхлипываниями. – Она сказала, что семья уехала, а мать мертва… «А как же малышки-близнецы?» – спросила я. А она ответила… ответила…
Священник терпеливо ждет.
– Что они обе тоже мертвы, – стонет Бриди О’Салливан. – Господь милосердный! Что я наделала? Я не отважилась спросить, как они все умерли. Просто убежала из того проклятого переулка, и с тех пор каждый день, когда бодрствую или пытаюсь молиться, в голове у меня крутятся эти три слова: что я наделала. Иногда мне кажется, что следует пойти в полицию и сознаться в преступлении. Пусть меня повесят как убийцу, ведь я убийца и есть… Но я трусиха. Мне до сих пор не хватает смелости. Не могу заставить себя сознаться.
Наступает долгая тишина, прерываемая лишь тяжелым дыханием исповедующейся. Дождь, похоже, прекратился, и раскаты грома становятся тише, удаляясь куда-то за горизонт. Священник закрывает глаза и ждет, пока мало-помалу слова не начинают приходить к нему.
– Дочь моя, – говорит он, – ты и вправду совершила тяжкий грех. Но ты невиновна в убийстве, не несешь ответственности за смерть девочек. И проступок твой порожден не корыстью или злобой, но глупостью и страхом. Грех тяжел, но, как бы он ни был велик, если раскаяние твое искренне, Спаситель подарит тебе искупление. Твоя епитимия – посещать мессу ежедневно в течение года и молиться за душу твоей умершей хозяйки и души той бедной матери и ее детей.
Иногда в жизни мы совершаем зло, которое нельзя исправить. Твой грех – именно такое зло. Ты говорила, что думаешь пойти в полицию и сознаться в краже ребенка. Но какая в том польза теперь? Жертва и ее дочери мертвы. Тебя накажут, но это не вернет погибших к жизни и не возместит причиненного им зла. Но, пусть ты не исправишь совершенного зла, ты можешь постараться извлечь из него добро. – Он старается вложить в свои следующие слова всю силу убеждения: – Возьми деньги, оставленные тебе хозяйкой, продай дом. Вернись в родной город и потрать там каждый фунт на помощь бедным детям. Без сомнения, в Ирландии сотни беспризорников и сирот нуждаются в заботе. Миссис Кример и ее детям уже не поможешь, но еще не поздно помочь многим другим.
На какое-то время отец Амвросий погружается в размышления: тайна исповеди всегда отягощает сердце.
– Тебе одной решать, расскажешь ли ты эту историю кому-нибудь еще. Но даже если твой грех останется тайной между тобой и Господом, Он милостив и простит тебя, если исполнишь свою епитимию. Ты сможешь спасти многих детей, отчаянно нуждающихся в заботе. Если ты так поступишь, если посвятишь оставшиеся тебе дни этой задаче, Бог в своей безграничной милости, несомненно, простит тебя. – Он поднимает руку в благословляющем жесте и произносит отпущение грехов: – Deinde, ego te absolve a peccatis tuis in nomine Patris, et Filii, et Spirits Sancti. Amen[415].
– Amen, – вторит ему Бриди О’Салливан. – Amen. И спасибо, отец.
Она поднимается, чтобы выйти из исповедальни. Но перед этим поворачивается и тихо, но отчетливо говорит:
– Я трусиха, отец. Не думаю, что у меня хватит мужества еще раз кому-то поведать эту историю. Но я исполню свою епитимью и буду молить Господа в Его бесконечной милости простить меня. Только вот, отец, – священнику едва удается расслышать ее последние слова, – сама я никогда себя не прощу.
Ада
Октябрь 1822 года
Капустное поле
– Вам ни разу не случалось здесь заблудиться? – спрашивает Ада.
– Случалось, и даже частенько, – отзывается мисс Дэй. – Но если идти достаточно долго, в конце концов вернешься на прежнее место.
Они стоят в узкой, слабо освещенной передней исправительного учреждения Миллбанк. Ада уже несколько раз мельком видела здание тюрьмы издалека, каждый раз вспоминая при этом сказку, которую рассказывал в детстве отец: будто этот замок построил на берегу реки великан, чтобы глотать подплывающие слишком близко суда. Но впервые она оказалась внутри и смогла оценить весь масштаб громадных размеров Миллбанка.
Хотя Рафаэль и написал письмо
