С тех пор как ты ушла - Сагит Шварц

в действительности никогда по-настоящему не знала свою мать. Почти всю жизнь я смотрела на себя сквозь призму того, какой видела маму. Но если она была совсем не такая, то что тогда можно сказать обо мне самой?

* * *

Я прибываю в «Новые горизонты» – терапевтический центр, куда папа сдал меня двадцать шесть лет назад. Хотя по ощущениям с тех пор словно прошло десять жизней. Я стала клиническим психологом. Папа умер. Я побывала замужем. Развелась. Потеряла шанс стать матерью. Время вероломно, оно тихонько скапливается, прежде чем всей тяжестью обрушиться на меня.

Я стою у главного входа, над которым меня приветствует все та же вывеска, что и в мои пятнадцать: «Мы не осуждаем».

Прошли годы, прежде чем я по-настоящему поняла, что это значит. А поначалу, выйдя из клиники, я все отчетливее осознавала, какую боль причинила папе. Меня терзали болезненный стыд и отвращение к себе, когда я вспоминала, как мучила его на пике своей анорексии.

Для окончательного выздоровления, для того чтобы я смогла простить саму себя, оказалась жизненно важной атмосфера терапевтической группы, где нет места осуждению. Исправление ошибок и возмещение ущерба там считается обязательной частью лечения от расстройства пищевого поведения, в точности как в двенадцатишаговой программе, по которой работают анонимные алкоголики и анонимные наркоманы.

Мне повезло, что я успела попросить у папы прощения, прежде чем он умер. Я очень благодарна за это судьбе. Я сказала, что сожалею о страданиях, которые ему причинила, а он заверил, что знает: это во мне говорила болезнь.

Я подхожу к рыжеволосой администраторше, которая сидит за стойкой у входа. У нее за спиной в маленькой гостиной расположилась стайка девочек-подростков, они что-то пишут в терапевтических дневниках.

Мне сразу вспоминается, как доктор Ларсен – психотерапевт, с которой мы ежедневно виделись, когда я была здешней пациенткой, – в первый раз вручила мне такой дневник. Я с вызовом расхохоталась ей в лицо, но она терпеливо улыбнулась и сказала: «Приятно с тобой познакомиться, Беатрис».

– Вы записаны на экскурсию по нашему центру? – спрашивает администратор. Наверное, думает, что я присматриваю хорошую лечебницу для своего ребенка.

– Я по другому вопросу, – сообщаю я ей. – Двадцать шесть лет назад я была тут пациенткой.

– Ого! – восклицает она. На вид ей самой не дашь больше двадцати шести.

– Хотела узнать, работает ли до сих пор тут кто-нибудь из старых сотрудников, которые меня лечили. Доктор Ларсен, например.

– Доктор Ларсен умерла в прошлом году, – говорит девушка.

Боль от этих слов сильнее, чем я ожидала. Я чувствую внезапное глубокое сожаление, что не приехала раньше и не поблагодарила врача за все, что она для меня сделала.

– Не печальтесь, – слышу я слова администраторши, – она уже старенькая была.

Вот уж сомнительное утешение!

Внезапно одна из девочек в гостиной бросается к камину и принимается ритмично барабанить ладонями по каминной полке, исполняя навязчивый ритуал ОКР[1]. По мнению психиатров, сложнее всего лечить обсессивно-компульсивное расстройство, бредовое расстройство и анорексию, причем у анорексии есть черты первых двух заболеваний из этой группы. Вдобавок она занимает среди душевных болезней второе место по числу смертельных исходов, обгоняя депрессию, биполярное расстройство и шизофрению. Опаснее нее в этом плане только опиоидная зависимость, что обусловлено высокой смертностью от передозировки фентанилом[2]. Те, кто имел дело с РПП, говорят, что победить анорексию все равно что убить дракона.

К девочке подходит консультант, убирает ее руки с каминной полки и начинает убеждать проговорить ситуацию, рассказать о своих чувствах.

– Сомневаюсь, что кто-то из сотрудников работает у нас целых двадцать шесть лет, – обращается ко мне администраторша. – Это ведь жутко долго.

– Вы уверены? – спрашиваю я.

– Погодите, – вдруг говорит она, чешет нос и смотрит в потолок, будто очень глубоко задумалась. – Когда вы у нас лежали, Джоан уже работала?

– Джоан? – недоумеваю я.

– Инструктор по верховой езде.

Я совсем забыла о ней!

– Да, работала, – отвечаю я.

– Она в конюшне, – сообщает администратор. – Если хотите, можете пойти поговорить с ней.

– Спасибо, – благодарю я, выхожу из главного здания и отправляюсь к сараю по соседству.

Как только ноздрей достигает резкий запах конюшни, меня начинает подташнивать.

Думаю, когда я тут лечилась, то ненавидела лошадей сильнее всего остального – конечно, если не считать того, что меня заставляли есть. От их запаха всегда тянуло блевануть. Другим девочкам нравилось общаться с ними, потому что это как-никак животные, но мне казалось, что они слишком большие, чтобы их можно было полюбить. Когда я видела лошадей, то начинала скучать по оставшемуся дома Негоднику, вот и все воздействие.

Зайдя в конюшню, я вижу Джоан, которая расчесывает гриву одной из лошадей. Инструктору по верховой езде, должно быть, уже около семидесяти, и с тех пор, как мы виделись в последний раз, она стала совсем седой.

– Джоан! – окликаю я ее.

Она поднимает на меня взгляд и пытается понять, кто я такая.

– Меня зовут Беатрис Беннет. Двадцать шесть лет назад я тут лечилась.

– Да, точно. Я тебя помню, – заявляет она.

– Серьезно? – удивляюсь я.

Она кивает.

– Разве такую забудешь? Ты ненавидела лошадей. Большинство девочек их любят: пока возишься с лошадьми, никто не заставляет есть. Что снова привело тебя сюда?

– У меня к вам вопрос. Задолго до того, как меня направили в центр, тут работала моя мама. Может, вы ее знали?

– Как ее зовут?

– Ее звали Ирен Беннет, – сообщаю я. – Она скончалась.

– Печально слышать, – голос Джоан смягчается. – Я действительно ее знала.

– Правда?

Джоан опять кивает.

– Она тоже ненавидела лошадей.

Я улыбаюсь при мысли о том, как мы с мамой похожи. Будучи пациенткой центра, я никогда не разговаривала с Джоан о маме, да и вообще старалась держаться подальше от конюшни.

– Вы, случайно, не знаете, не она ли помогла меня сюда устроить? – спрашиваю я.

– Я никогда не участвовала в наборе пациентов, – отвечает Джоан.

– А не знаете, кто может быть в курсе дела?

– С тех пор, как Ирен тут работала, у нас сменилось с полдюжины ответственных за прием пациентов и несколько сотен интернов. Причем никто не отслеживал судьбу интернов после окончания практики.

И вот единственная слабая зацепка тает у меня на глазах.

– Ладно, – бормочу я, признавая поражение, – приятно было снова с вами повидаться.

– Взаимно, – говорит Джоан.

Я бреду прочь, чувствуя себя побежденной, когда она окликает меня:

– А чем у твоей мамы кончилось с тем парнем из Нью-Йорка?

– Что? – переспрашиваю я и разворачиваюсь к ней всем телом.

– Это он стал твоим отцом? – спрашивает Джоан.

– Мой папа родом из