Закон Талиона (СИ) - Пригорский (Волков) Валентин Анатолькович

Опираясь на зоновский опыт, Мартын сумел сколотить уличную стаю из числа самых туповатых, агрессивных пацанов, жаждущих романтики и приключений. Парни, не способ-ные реализовать свои амбиции на другом уровне, охотно признали в нём вожака. Шайка-лейка наводила страх на матерей-одиночек, вытягивающих на тщедушных плечах своих "трудных" чад, на забитых мужичков-пенсионеров — тихих алкоголиков, перебивающихся рюмашечкой на розлив. Короче, на тех, кто не мог сам постоять за себя, и кого власть обере-гать не собиралась в силу их общественной незначительности. Однако если бы обыватель надумал проанализировать деятельность так называемой банды, он бы с удивлением заме-тил, что за стаей не числится сколь-нибудь явных уголовно наказуемых деяний. Хитрая так-тика как раз в том и заключалась — зарабатывая авторитет, он умело лавировал между зако-нами воровскими и УК РФ. Мартынов, получив на зоне права, даже устроился на работу во-дителем на "Газель" в фирму пластиковых окон, чтоб лишний раз не давать ментам повода для зацепок. В тайне от всех он строил далеко идущие планы, а пока… пусть думают, что хотят.

В детстве вечно пьяная мать при заинтересованном участии постоянно меняющихся сожителей так часто и без повода колотила маленького Сашу, что боязнь побоев преврати-лась для Мартынова-младшего в многолетнюю нескончаемую пытку. Во сне ему виделись безжалостные глаза и жёсткие кулаки. Мальчик вздрагивал и кричал.

В восемь лет он сбежал из дому. Его вернули, но причина побега почему-то так и не заинтересовала детскую комнату и общественность. Он опять убежал, его опять вернули, прилепив ярлыки: "трудный ребёнок" и "склонность к бродяжничеству". Когда ярлычок наклеен — всё становится ясным и понятным, избавляя от благородных и мучительных поис-ков, призванных докопаться до причин мальчишеской "трудности". Так и повелось: он убе-гал, его возвращали.

Свои первые уроки выживания Саша получил в среде беспризорной мелюзги, щебечу-щими стайками порхающей по электричкам и вокзалам. Бегунков развелось — в угаре дележа собственности, озабоченные личным обогащением чиновники как-то упустили вопрос воспитания подрастающего поколения. Люд, раскрывая кошельки, отощавшие под девизом: "чтоб не было бедных", подавал ребятишкам на хлебушек, но это всё, что он мог себе позволить. Нуворишам же, на чумазую, беспризорную братию, копошащуюся по теплотрассам, было наплевать.

В двенадцать лет мать уже побаивалась поднимать руку на закалённого в драках сына. К тому времени он сам зарабатывал на пропитание, перетаскивая на оптовом рынке упаков-ки с бодяжной минералкой. Кое-какую одежонку, поношенную, но добротную, подбрасыва-ли сердобольные торговки — единственное, эпизодическое проявление человечности, виден-ное в его короткой пацанячьей жизни. Однако поезд уже ушёл: жалостливые вздохи не мог-ли изменить сформированное мироощущение — на злобной почве не вырастают цветы добра. Сейчас можно сколько угодно распинаться по поводу тяжёлого детства — общество получило то, что заслужило своим бездействием в условиях "переходного периода" — ещё одного гражданина с изуродованным сознанием, сызмальства привитой жестокостью, с накопленной годами злобой. Перепрограммировать искалеченную психику в принципе, наверное, возможно, но для этого нужны особые обстоятельства и сильнейшие потрясения. А где их взять? Однако та встреча запустила новую программу.

В барачных университетах Мартын хорошо усвоил одно незыблемое правило: знать свой шесток, не влезать туда, где можно обломать зубы, а то и потерять голову, поэтому до времени благополучно избегал конфликтов, как с ментами, так и с серьёзными людьми, способными вбить его в землю. С полгода назад он похоронил мать. И хотя, пока она была жива, все воспоминания его детства сливались в однообразный, мутный кошмар, над гробом, по необъяснимой прихоти памяти, в мозгу всплывали картины, когда в редкие моменты просветления, она падала перед маленьким Сашей на колени, целовала покрытые цыпками ручонки, плакала, умоляла простить. Именно над гробом, вглядываясь в неживое, трудно узнаваемое лицо, он ощутил внезапную, острую душевную боль, поняв, что остался совсем один в этом мире. Потом и эта рана затянулась, но сохранился, незаметный, до поры не болезненный рубец.

Мартын, скрипнув зубами, поднял глаза и встретился взглядом с молодым "Есени-ным".

— Братва, — скомандовал он, — канайте без меня, кое-что перетереть надо. Ждите у Лунохода.

"Есенин" под взглядом Мартына сник, скукожился.

— Сань, я же не знал, что так…

Мартынов по-волчьи оскалился.

— Шпиц, ты меня подставил. С тебя откат.

— Поляна за мной, — облечено выдохнул "Есенин".

…Поддатые мужики из СОТОФ растянутой цепочкой — один матёрый впереди; следом джентльмен в кремовом на пару с глыбистым дядей; позади ещё двое матёрых — прошли по улице, свернули за угол и приблизились к стоявшему под парами, отливающему полирован-ным серебром внедорожнику "Лексус". Здесь "кремовый" и "спаситель" попрощались с остальными, похлопали по рукам и, открыв дверцы авто с обеих сторон, загрузились на рос-кошное заднее сиденье. Поджидавший их за рулём широкоплечий водитель в тёмном кос-тюме, повернул голову, заулыбался, подмигнул.

— Здравствуйте, Вячеслав Владимирович. Шикарно выглядите. Особенно тельник, — не-смотря на явную подначку, в голосе парня звучало неподдельное уважение.

Джентльмен хохотнул.

— Дядя Слава у нас конспиратор.

— Не учи отца…, - рокотнул глыбистый.

— Куда теперь? — Спросил водитель.

Джентльмен и депутат задумчиво перебрал пальцами на набалдашнике трости.

— Здесь, вроде, все вопросы решены. Поехали, Саша, в Екатеринбург…э-э, прямо в Кольцово.

Серебристый корабль мигнул левым поворотником, съехал с бордюра и, беззвучно от-чалив, отправился в плавание по асфальтовым рекам.

Джентльмен покосился на соседа.

— Я с тебя стреляюсь, дядя Слава! Если б я тебя не знал, назвал бы твоё вмешательство в уличную разборку донкихотством. Может, объяснишь? Э?

— Витя, — и это депутату ГД! — Витя, ты правильно ставишь вопрос. Те двое меня заин-тересовали. Урка этот — очень и очень испорченный малый; жизнью, хоть и молокосос ещё — битый-перебитый, но в нём, глубоко, сидит человек — наш человек. Я его достану. И маль-чишка тоже…, ну, молод ещё. Пусть мужает.

— Ага, я так и понял, — кивнул хромой депутат, устраивая ногу поудобнее.

Настала очередь здоровяка покоситься на приятеля. Хитро так.

— Я понял, что ты понял. Не зря же ты ему свою визитку презентовал.

— С кем поведёшься…, - притворно вздохнул депутат, генерал и сопредседатель в од-ном лице.

Перегнувшись через спинку сиденья, он сунул руку в багажный отсек.

— Тут костюм для тебя, и всё, что к нему прилагается. Туфли тоже найдём. — Он выта-щил шуршащий, большой — метр на метр — плоский пакет. — Переодевайся. Не полезешь же ты в бизнес-класс в своей почётной, но, в данном случае, неуместной форме.

— Не полезу, — согласился Вячеслав Владимирович и первым делом сбросил стоптан-ные, коричневые туфли.

Любовь или сумасшествие?

Сергей вставил ключ в замочную скважину и, ещё не открыв дверь, понял, что дома не всё ладно. Похоже, батя опять наступил на стакан.

Когда папик уходил в запой, в доме становилось плохо. По нему витал призрак беды. Да нет, какой там нафиг призрак, ведь призрак — нечто эфемерное, бестелесное, надчувст-венное, а тут… Воздух будто насыщался самой, что ни на есть вещественной, тяжёлой суб-станцией, и уютное, светлое жильё оборачивалось мрачным погребом, черной дырой. В та-кие дни Сергею не хотелось возвращаться в квартиру. Атмосфера ощутимо давила на мозг, всё валилось из рук. Такого отца он не любил и стеснялся, выискивал предлоги, чтобы при-ятели не напросились в гости и не увидели невменяемого папика. Слинять бы куда. Если б не мама…