Моя любовь взорвется в полдень - Андрей Михайлович Дышев

Чем ближе мы подходили к дому, тем быстрее шла Яна, увлекая меня за собой, и всё в ней говорило о какой-то отчаянной решимости, о пике душевного порыва, в который она вкладывала всю свою жизнь, всё свое будущее…

Погода стала портиться, усилился ветер, и на вершины холмов опустились низкие черные тучи. Яна подвела меня к стене дома, где по-прежнему свисала из окна и полоскалась на ветру влажная, посеревшая простыня, похожая на выброшенную, не нужную более фату.

– У нас с тобой разные пути, – сказала Яна, печально улыбнулась и пошла во двор.

Я вскарабкался наверх и только ввалился в комнату, как полил сильный дождь. Кирилл Андреевич, путаясь под моими ногами, проявлял беспокойство, мяукал, смотрел на меня снизу вверх встревоженными глазами и семафорил пышным хвостом, как сигналом бедствия. Я открыл дверь Яне, и она стремительно вошла вместе с запахом дождя и порывом сырого ветра. Заперла за собой, поставила на стол старинную бутыль из белого стекла, наполовину заполненную красным вином, и кинулась мне на шею.

Дождь загрохотал по крыше, несколько раз оглушительно шарахнула молния. Занавески затрепетали, захлопали, словно к нам в окно влетела белая птица и стала биться о стекло.

– Милый… хороший… – шептала Яна, целуя мое лицо. – Я люблю тебя… люблю… люблю…

Она плакала, царапала меня, вскрикивала, крутила головой, и ее мокрые волосы разметывались по подушке. Крупные дождевые капли, разбиваясь о подоконник, залетали в комнату, осыпали мою разгоряченную спину.

– Нет, нет, не уходи! – шептала Яна, изо всех сил прижимая меня к себе, хотя я никуда не собирался уходить. – Еще немножечко… побудь еще немножечко…

Или вдруг она рывком приподнималась в постели, испуганно смотрела на черное окно, которое время от времени разрывала ослепительная молния, прижимала ладони к щекам, словно пытаясь защититься от чего-то страшного, приходящего из окна, и шептала:

– Что я делаю?.. Господи, что же я делаю?!

И падала на подушку навзничь. А я успокаивал ее, целовал между худеньких лопаток, и эта нежность снова кидала ее ко мне в объятия. Мы пили вино, но оно не пьянило нас более, лишь наполняло кровь огнем… Яна неожиданно замирала, глядя на мое лицо, которому густые сумерки смазали черты, и внимательно рассматривала мои губы, брови, нос, водила по щекам и лбу пальцем. Я чувствовал ее слабое дыхание, частое и поверхностное, с горьким ароматом виноградных косточек, и тоже гладил ее по лихорадочно горячим щекам.

– Не уходи… не уходи… – с обреченным бессильем шептала она, в который раз прижимая меня к себе, и снова целовала меня, и я чувствовал, что в ее губах уж совсем не осталось сил.

…Я не заметил, как утихла гроза, и теперь по подоконнику редко постукивали усмиренные капли, словно тикали тяжелые, старые маятниковые часы. Где-то за окном гудела натруженным мотором машина, она приближалась, колеса шлепали по лужам, с шумом прибоя полоскались в них, и по потолку нашей комнаты торопливой луной пробежал желтый отблеск фар.

Яна встала с постели, медленным движением поправила волосы, а затем глухо и опустошенно произнесла:

– Всё. Одевайся.

Она накинула на себя плед и босоногая вышла из комнаты. Через минуту вернулась.

– За тобой приехало такси.

– За мной? – удивился я.

– Да, – ответила Яна, садясь в кресло и глядя в безнадежное черное окно. – Я попросила хозяйку, чтобы она вызвала… Иди же скорее!

За окном раздался нервный и требовательный автомобильный сигнал. Застегивая рубашку, я подошел к двери. Яна не оборачивалась.

– Не стой же! – с болью воскликнула она.

– Мы завтра увидимся, – сказал я.

Она промолчала. Я вышел на лестницу. Порыв ветра с дождем хлестнул мне в лицо, словно стеганул плетью. Темный мокрый сад мерцал и кружился подо мной, и если бы я не схватился за перила, то наверняка бы упал и покатился по лестнице. Я спустился вниз, обошел дом и глянул на окно второго этажа. Створки раскачивалась на ветру, словно махали мне на прощанье. Я пытался разглядеть в черной глубине комнаты тонкий абрис Яны, но мне, скорее, померещилось, что она стоит у окна, прижимая к груди края пледа, и смотрит на меня…

Я сел в теплый уютный салон машины. Седой пожилой таксист кивнул мне и взялся за рычаг передач. Машина тронулась с места, аккуратно въехала передним колесом в глубокую лужу, закачала, заскрипела. И вдруг из темноты в свет фар влетела Яна. Волосы растрепаны, лицо перекошено…

– Остановитесь! – крикнул я, на ходу приоткрывая дверь.

Она кинулась ко мне, обхватила мое лицо, неистово целуя. Я чувствовал на губах соль ее слез. Край пледа соскользнул с ее плеча, оголив предплечье.

– Миленький, пожалуйста!! – надрывно крикнула она, словно вырываясь из плена душащих ее слез. – Спаси Веллса!! Не отпускай его никуда завтра утром!! Никуда, умоляю, никуда!! Я люблю тебя, очень люблю…

И с силой захлопнула дверь, в мгновение разделив нас… Ошарашенный произошедшим, я крутил головой, но девушка словно растворилась в темноте. Водитель посмотрел на меня, почесал седую бородку и, словно получив мое согласие двигаться дальше, тронулся с места.

– А я думал, что такое могло быть лишь когда-то давно, в старой доброй Испании… – сказал он, покачивая головой и вздыхая.

Глава двадцать седьмая. Письмо

Я трясся в такси, не ориентируясь ни во времени, ни в пространстве, погруженный в тягостное чувство бесконечной тоски, и думал только о том, как мне пережить разлуку с Яной до завтрашнего дня. Водитель поглядывал на меня в зеркало заднего вида, и в его сливовых глазах, наполовину скрытых лохматыми седыми бровями, была теплая грусть и добрая зависть.

Когда мы спустились с гор, вдруг весело и озорно запищал мой мобильный телефон. Я схватил его и прижал к уху в полной уверенности, что это звонит Яна – спросить, как я добрался, да пожелать спокойной ночи. Но, к моему величайшему разочарованию, я услышал мужской голос, причем, говорил он по-испански:

– Это беспокоят вас из фирмы по аренде автомобилей. Извините, что так поздно, но мы не могли к вам дозвониться, вы находились вне зоны досягаемости…

Я слушал невнимательно, мое сознание время от времени переключалось на образ Яны, в результате я не совсем хорошо понял, что от меня хотят арендаторы. Кажется, у них появились какие-то претензии ко мне за разбитый «уно». Менеджер, говоривший со мной, заверял, что все системы автомобиля были в полной исправности, а отказ тормозов произошел из-за того, что я зачем-то залил в патрубки сахарный сироп, который от высокой температуры постепенно застывал и, наконец, превратился в