Моя Оборона! Лихие 90-е. Том 2 - Артём Март

— О чем вы? — Не глядя на Кулыма, а рассматривая цветастую плитку двора, спросил я.

— Да так, не суть. Короче, спасибо тебе. Без тебя бы свадьбы не вышло.

— Я охранник, Марат Игоревич. Мое дело — охрана.

— И скоро твое дело пойдет в гору, — покивал Кулым. Потом он помолчал пару мгновений. — Все же, я не ожидал от тебя такого.

— Какого? — Спросил я. — Давайте зайдем. Становится холодновато.

Мы переместились с балкона в коридор, с которого можно было видеть, как внизу, на первом этаже банкетного зала гуляют гости.

Все уже поддали водочки, и начались танцы. Аллегрова пела им сквозь громоздкие динамики колонок:

Фотография девять на двенадцать,

С наивной подписью «на память».

Фотография, где мог ты улыбаться,

Хотя улыбкой вряд ли что исправишь.

— Ты предотвратил перестрелку, понимая, что такой шаг может лишить тебя воли. Воля — очень многое для вора, — продолжал Кулым. — Иной раз гораздо больше, чем жизнь. И ты решил этим рискнуть, чтобы выполнить работу. Вору проще оценить такой поступок. Я оценил его очень высоко. Признаюсь, таких людей я встречал всего два или три раза в жизни.

— В тот момент мне было как-то не до раздумий, — глянул я вниз. — Либо это, либо погибнут непричастные. Я знаю, что в этом зале много бандитов. Знаю, что есть нечестные чиновники и продажные менты. Но есть и непричастные люди, которые не должны платить за ошибки своих родственников.

— Очень благородно, — сказал Кулым.

— Я считаю это скорее прагматичным подходом, чем благородным. Всегда лучше, когда непричастные остаются в стороне.

— Не уж то нет в этом твоем подходе ничего человеколюбивого? — Спросил вдруг Кулым.

Я хмыкнул, но не стал отвечать.

— Вот, — Кулым улыбнулся. — Я ведь прекрасно вижу тебя, Виктор Летов. За своей показной прагматичностью ты прячешь человеколюбие и гуманизм. И хоть ты пытаешься скрыть эти качества за жестокостью и даже черствостью, они проступают в самый критический момент. Эх, Витя. Не в то время ты родился. Новая Россия не любит таких, как ты. Тут в почете выгода. А появился бы ты на свет где-нибудь в двадцатые годы, в сороковые стал бы героем.

— Вы излишне романтизируете все это, — сказал я суховато.

— Нет. Я лишь хочу сказать, что многим, даже мне, есть чему у тебя поучиться. К сожалению, вряд ли такие, как я еще способны на это.

— Учиться никогда не поздно.

— Только не когда твои руки по локоть в крови и в дерьме, как мои, — проговорил Кулым. Потом мы недолго помолчали.

— Да, кстати, Витя. Есть у меня к тебе один очень серьезный вопрос. Или, скорее, предложение. Выслушаешь?

— Выслушаю, — сказал я. — Но не обещаю, что дам ответ немедленно.

— Ты дашь. Дашь тут же, — кривовато ухмыльнулся Кулым. — Вопрос это предполагает.

— Ну что ж, — я вздохнул. — Что у вас за вопрос?

Глава 22

— Сначала выслушай и не перебивай, — сказал хрипловато Кулым.

— Ну хорошо, — ответил я, не отводя взгляда от веселящихся гостей.

Кулым покивал, помолчал пару мгновений, протяжно выдохнул носом. Потом начал:

— Настают тяжелые времена в нашем городе. Тяжелые времена для всех, но особенно для моей семьи. Нет больше единства в верхах, что сидели на Черемушках. Между нами началась война.

Нахмурившись, я посмотрел в тускловатые глаза Кулыма. Он выглядел уставшим как никогда. Обычно старик молодился и держался крепким. По-другому во главе ОПГ и не получится. Но теперь на лице его будто бы отразилась вся усталость, накопленная этим человеком за его длинную жизнь.

— Седой и Комар пошли против меня. Дело в наркоте. Они считают, что, торгуя ей поднимутся как никогда. И в общем-то, это правда. Поднимутся. Вот только я против таких дел. Немало я видел в молодости торчков, окончивших жизнь под забором. В перестройку потерял многих своих. Дрянь эта забрала. Потерял я и сына.

— Да? Он же жив, — нахмурился я.

— Старший, Иосиф — да. Но Ринат подсел на героин, когда попал в Афганистан. Не выдержал он напряжения войны и когда вернулся, уже плотно сидел на этой дряни. Ринат — поздний мой ребенок. От второй жены. Больно сильно я его опекал. Ну и вырос он от этого очень уж жаждущим воли. Волю он нашел сначала в армии, а потом и в наркоте. Так уж он думал.

— Передоз? — Спросил я.

— Наркота сожгла его изнутри. Гнить стал заживо. Превратился в животное, и сделать я ничего не смог. Ринат уехал из Армавира в Москву. Прятался от меня. Ну и узнал я о его смерти уже после того, как могила сына просела и сравнялась с землей. Узнал от Иосифа.

Кулым помрачнел. Опустил взгляд к молодым. На лице его отразилась настоящая слабость. Сейчас со мной разговаривал не Кулым, а всего лишь Марат Кулымов — немощный, покалеченный жизнью человек.

Тогда я понял, почему он так стоит за семью. Не справился он с воспитанием своих детей. Чувствовал поэтому за собой большую вину. И теперь, на склоне лет, поняв, что для него действительно важно, в трехкратном размере пытался отдать свой родительский долг внучке. Я видел, что именно в ее благополучии он видел благополучие своей «Семьи». Марина была для него семьей.

Потом на ум мне пришла другая мысль: неужели так сильно он мне доверился, что разрешил себе проявить в моем присутствии слабость? Разрешил себе быть слабым. А был ли кто еще, кроме меня, кто видел его таким?

— Я устал, Витя. Очень устал. И хоть впереди ждут меня суровые трудности, я могу с ними не справиться, если даже приложу для этого все усилия.

— Я понимаю, к чему вы клоните.

— Очень хорошо, — Кулым снова посмотрел на меня. — Значит, ты понимаешь, что кто-то молодой, решительный, полный сил сможет преодолеть эти трудности. Вот только беда в том, что нет у меня наследников, которые бы взяли все в свои руки. Оба сына получились бестолковые. Доверить руководство кому-то из своих людей я тоже не могу. Им тяму не хватит.

Я молчал, внимательно слушая и не перебивая. Понимал, какой вопрос он хочет мне задать, какое предложение сделать. Да только хотел,