Ультиматум предателя - Андрей Михайлович Дышев

на тот случай, если я вдруг начну кусаться.

– А-а-а… – протянул лопоухий, заталкивая купюру в карман. – А это… А зачем тебе эта фигня?

Он кивнул на пакет, который я держал под мышкой. В его глазах играла настороженность: а вдруг продешевил? Вдруг рваные джинсы и грязная футболка потянут на больше, чем десять баксов? Не попросить ли еще?

Я поманил пацанов пальцем, опустил им на плечи руки.

– Это хлопок, – пояснил я. – Стратегическое сырье. Основной компонент ракетного топлива. Будем готовить носитель к запуску.

Я оставил парней в состоянии глубокой задумчивости и пошел через парк. Опасаясь опять вляпаться в толкучку у летнего театра, я сделал большой круг через аттракционы. По мере того, как я приближался к колесу обозрения, все громче и отчетливей слышался низкий мужской голос, звучащий через динамики и эхом разлетающийся по всему парку. Вскоре мне стало ясно, что это поэт медленно и ритмично читает свои стихи. Ритм был заунывный, словно поэт хромал на одну ногу, и когда он припадал на нее, то голос сразу взлетал на тон выше:

Стадо всё ближе, зловоние По носу бьет унитазом. Я превращаюсь в надгробие С каменным ухом и глазом. Туши животных низкие Вязнут в тине болот. Льет Достоевский виски В книгу свою «Идиот»…

На слове «идиот» мужской голос выжидающе затих, будто ждал аплодисментов. После паузы, когда я уже вышел к аттракциону «Замок страха», из огромного динамика раздался взволнованный голос ведущей:

– Вы слушали стихотворения кандидата на пост мэра города Богдана Сиченя.

«Буду через парк ходить, – подумал я, – глядишь, начну в политике разбираться, повышу свое гражданское самосознание. Заодно стихи послушаю».

Меня несколько смутило, что парикмахерская, в которую я собирался заглянуть, называлась «Сфинкс», и она была вплотную пристроена к «Замку страха». Возможно, в ней стригся обслуживающий персонал замка. Тем не менее, время надо было экономить.

– Я хочу покраситься в черный цвет, – сказал я молоденькой парикмахерше, которая сидела перед зеркалом, давила прыщики и строила гримасы. – Да еще седые «перышки» сделать.

Парикмахерша обошла вокруг меня, приподнимая то одну, то другую прядь с таким видом, словно она выбирала соленую капусту на рынке.

– А чем вам не нравятся ваш натуральный цвет? – удивилась она. – У вас замечательные волосы.

По-моему, она кокетничала со мной, чтобы втянуть в какой-нибудь бесплодный и пустой разговор.

– Я готовлюсь к фестивалю сексуальных меньшинств, – ответил я.

Девушка потухла, ее интерес ко мне угас, и она принялась за работу. Когда она закончила и дала мне зеркало, чтобы я мог осмотреть себя со всех сторон, меня вдруг начал душить глупый смех. Но когда же я водрузил на голову трофейную кепку, то мне даже стало немного страшно. Дебил дебилом! Родная мать не узнала бы.

Девушка приняла у меня деньги, вздохнула и сокрушенно покачала головой, словно хотела сказать: какие мужики пропадают почем зря!

– А вы за кого будете голосовать? – спросил я, подойдя к двери. – За Сиченя?

– Да пропади пропадом этот ваш Сичень! – зло ответила девушка, отмывая в рукомойнике выпачканные в черной краске руки. – С его политикой и замуж не выйдешь, и детей не нарожаешь.

Я решил не снимать кепку, чтобы постепенно втягиваться в новый образ. Перейдя по мосту речку, я просочился через ряды вещевого рынка, обошел фургоны оптовиков и вскоре встал у прилавка магазина «Спецодежда». Изучив ассортимент, я сделал вывод, что поставщиком этого магазина является какая-нибудь близлежащая зона. Впрочем, меня это вполне устраивало. Я подобрал себе темно-синюю телогрейку и кирзовые сапоги с грубыми, будто сшитыми из кровельного рубероида голенищами.

Примерив обновку, я в ней и остался, несмотря на жару и невыносимую духоту. На мое счастье, погода вдруг резко испортилась, с гор подул порывистый ветер, и полил дождь. Люди, прикрывая головы чем попало (одна женщина использовала для этого унитазный стульчак с крышкой), кинулись врассыпную. Я шлепал сапожищами по лужам в гордом одиночестве, чувствуя, как телогрейка постепенно пропитывается водой, обвисает и приобретает еще более ужасный вид. Но весь этот маскарад играл мне на руку, и в кабинет начальника аэроклуба я зашел в полной уверенности, что он ни за что меня не узнает, даже если когда-то видел и запомнил.

– Чем могу быть полезен? – спросил он меня, с недовольством глядя на расползающуюся грязную лужу под моими сапогами.

Я натянул на уши кепку, откашлялся в кулак. Лицедей из меня никудышный, но сейчас придуривался с удовольствием: я отбивал свою свободу.

– Вот, – сказал я и вытряхнул из пакета прямо на стол начальника грязное тряпье и обломок щитка. – Вот всё, что осталось от Кирюхи.

Начальник, глядя на безнадежно испорченный приказ, на забрызганный органайзер и недопитую чашку кофе, побледнел.

– Что это за гадость?! – постепенно увеличивая громкость, стал заводиться он. – От какого еще Кирюхи?! Вы кто, черт вас подери?!!

Я снова откашлялся в кулак, вынул из кармана товарный чек и стал скручивать его, словно самокрутку. Начальник аэроклуба, уволенный в запас майор авиации, изо всех сил старался демонстрировать образец выдержки и интеллигентности. Я уважал этого человека, стараниями которого мне открылась дорога в небо. Но сейчас был вынужден его разозлить. Я сунул в рот скрученный в трубочку чек, прикусил его и, не разжимая зубов, ответил:

– Это не гадость, товарищ начальник. Это останки вашего пилота и нашего дорогого односельчанина и родственника Кирилла Андреевича Вацуры, скоропостижным образом скончавшегося в авиационной катастрофе в небе над Сусоями.

Начальник привстал, промокнул платком взопревший лоб, протер седые виски.

– Где вы это нашли?

– Рядом с нашей деревней Сусои. В болоте. Самолет зажевало, как муху в навозе. Ничего не уцелело, кроме вот этих дорогих нам вещей.

Я смахнул несуществующую слезу и поискал на столе спички.

– А почему… почему рядом с вашей деревней? – задыхаясь от волнения, спросил начальник, двумя пальцами приподнимая обломок щитка. – Как самолет мог оказаться над вашей