Закон Талиона (СИ) - Пригорский (Волков) Валентин Анатолькович

— Ах ме-есто, — процедил Листок, перетасовывая карточную колоду, — а то свобо-одное ему подавай. Ты здесь или где? Про свободу забудь. А место твоё тута. Только мы, видишь, играем. Чего в сумке? Чай, курево, жратва?

Лох опять развёл руками и опять уронил ватник.

— Пустой, значит, — констатировал Пермяк, — ну тогда жди.

Интеллигент, приблизившись, помялся, наконец, выдавил.

— А, э-э, за столом ведь удобнее…

Пермяк удивлённо уставился на него.

— За столом, говоришь? Вот и садись за стол. Садись, садись, — он, мигом очутившись рядом с лохом, подтолкнул того к табурету, — не стесняйся. Ты чего такой тормознутый? Не ширяешься часом? Ну-ка, закатай рукавчик! Давай, давай, поглядим.

— Да нет, что вы, — интеллигент послушно обнажил левую руку по локоть.

— Ты гляди, чистый! А вот…

У Пермяка волшебным образом возникла зажатая в пальцах писка — стальная пластин-ка, заточенная под бритву. Он живенько приложил её к обнажённой руке новичка. Тот от неожиданности дёрнулся, на коже появился неглубокий порез, царапина, выступила капель-ка крови. Пермяк облизнул губы.

Вавилов побледнел.

— З-зачем вы…? — Растерянно спросил он.

— Ах, случайно! — Пермяк, изображая огорчение, глумливо всплеснул руками. — Да ты никак крови боишься? Хочешь, я тебя беречь буду? Хочешь? Я тоже хочу. Будешь моей лю-бимой женой. Щас в баньку сводим, подмоешься. Ага? Да не ссы, дурачок, тебе понравится.

Листок, ухмыляясь, встал рядом с корешом.

— У нас тута коммунизьма, дупло общее. Может, в штос разыграем?

— Не-а, я первый, — как бы возразил Пермяк, не сводя глаз с кровавой полоски.

Недоумение исчезло с лица интеллигента, глаза потемнели от гнева. Он неловко вско-чил, опрокинув табурет, сжал кулачишки.

— А в морду…! — Крикнул он срывающимся голосом.

— Ой, ой, кокетничает, — издевательски залебезил Пермяк, — а по горлышку?

Писка мелькнула в опасной близости от лица Игоря. Тот отшатнулся, ещё больше по-бледнел, но упрямо и зло прошипел:

— Пусть! Мне терять нечего! Тронешь — загрызу!

Дато приподнялся на локте.

— Ша! Пермяк, Листок, отзынь!

Урки послушно отошли в сторонку, как ни в чём не бывало.

— Не гоже человека с воли так встречать. А ты, — он глянул на Вавилова, — не боись, не тронут. Игорь, говоришь? Вавилов?

Игорь кивнул, в глазах плескалась надежда.

— Образованный?

— Да, — новичок сухо сглотнул, двинув кадыком, — высшее…

— Вот и хорошо. Будешь нас просвещать. Нам тут всем, — Дато оскалился, — пора при-общаться к культуре. Задубели.

Вавилов кивнул, смотрел с благодарностью, подбородок трясся. Он не догадывался, что вся сценка была разыграна с подачи самого Дато. Вот так без особого изыска приобре-таются почитатели, преданные по гроб жизни.

Надо сказать, что именно Дато заранее похлопотал перед начальством, чтобы теат-рального деятеля поместили в его камеру, и ни разу не пожалел об этом. Тем же вечером Вавилов вслух читал наизусть "Пиковую даму". Погружаясь в мир пушкинской поэзии, сокамерники — по большей части те ещё ублюдки — попадали под обаяние рифмованных строк, ворочались, почёсывались, вздыхали. Так и повелось. Игорь, обладавший удивительно цепкой памятью на драматургию и почти дословно помнивший — чему не мало способствовала его прошлая профессия — множество драматических произведений и стихов, декламировал, сидя на койке в душной, сумеречной камере, пробовал даже разыгрывать некоторые эпизоды, комментировал непонятные места.

Чёрствый, далеко не безобидный и не сентиментальный Дато, как-то вдруг проникся уважением к наивному интеллигенту, частенько беседовал с ним о жизни, слушал рассказы о разных странах, об исторических событиях и постепенно, даже не заметив, когда и как это так получилось, начал прислушиваться к интеллигентским советам. Потихоньку, полегоньку Игорь заделался его личным другом — одним единственным, поскольку в окружении Дато ранее водились только кореша. Импонировало ему, видишь ли, поведение парня. Тот ни перед кем не заискивал, крест свой нёс с достоинством, не плакался, не канючил, короче, даром, что интеллигент — жил, как человек.

Илларион откинулся с зоны раньше Игоря, но не забыл о нём и через год на крутой иномарке ожидал у ворот досрочно освобождённого за примерное поведение Вавилова.

— У тебя же ни квартиры, ни прописки, — встретил он друга, — Куда ты? Поехали со мной. Я теперь в бизнесменах. Будешь администратором при моих делах. Конкретно. Всё по-честному. Заживёшь по-человечески.

Игорь Вавилов провёл пальцем по отделанной красным деревом приборной панели, покачал головой, поцокал языком и сказал без зависти:

— А всё-таки здорово, что нынешний политический уклад даёт возможность честно ра-ботать и много зарабатывать!

— Так, я не понял: ты согласен? — Дато усмехнулся.

Усмехнуться-то усмехнулся, только после слов Игоря выплыли такие яркие, а пра-вильнее сказать — тошнотворно тёмные, прошлогодние воспоминания, что стало ему совсем не смешно, по загривку пробежали мураши — вестники липкого страха.

"Даёт? — подумал он, — нынешняя власть ни хрена не даёт. Позволяет отмывать — это да. А дают другие, у кого и брать не захочешь. Вампиры бл…, ну, ладно, будем надеяться, что Игорька эта сторона дела не коснётся".

Прежде Илларион Константинович приступами страха не страдал — терять по жизни было особо нечего. Нет, ну опасался, конечно: уголовного розыска, например, или конфлик-тов с коронованными ворами — так это нормально. Была ещё в прежние времена такая орга-низация — ОБХСС — отдел борьбы с хищениями социалистической собственности — тоже ничего хорошего. На воле, понятно, лучше, чем на зоне, но на воле приходилось постоянно рисковать, добывая на пропитание в поте лица своего и тут же сбрасывать всё добытое ба-рыгам. В условиях развитого социализма копить деньги было бессмысленно: обязательная доля в общак, остальное быстренько уходило псу под хвост. Неделя-другая, и от фарта оста-вались одни воспоминания да треск в голове. И снова пот, и снова риск.

Права и свободы

По правде говоря, страх пришёл не сразу. За день до освобождения к Дато подвалил незнакомый, чахоточного вида зек.

— Дато? Кореша с воли привет передают. Велено, значит, тебе после выписки прям на вокзал, не мешкая, в буфет. Там тебя встретят. Дай позобать.

Илларион с одного взгляда на синего от болезней и татуировок урку понял: уточнений, типа, кем велено и кто встретит, не будет — всего-навсего посыльный. Дато молча вытащил из кармана робы едва початую пачку "Беломора", отдал посыльному, кивнул — всё, мол, по-нятно — и пошёл своей дорогой. Известие не вызвало беспокойства, скорее удивление со значительной долей самодовольства. Ещё бы, восьмерик оттянул, а гляди-ка, помнят ещё деловые люди, встречают! И была к тому же затаённая надежда, что помогут обустроиться на первых порах да пообвыкнуть, поскольку повязали его ещё в девяносто первом, то есть в те времена, когда Союз со своим привычным социализмом доживал последние дни, и нынче в девяносто девятом жизнь по ту сторону забора казалась вовсе непонятной. Как выразился бы Игорь: "Необходима адаптация". Попробовал погадать: кто же это подсуетился? И так крутил, и этак — не получалось. По всем раскладкам выходило, что некому встречать — рево-люционные ветры разметали всех корешей: кого на глухую зону, кого за кордон, кого по косточкам. А кто остался, те вряд ли…

Ну и хер с ним, завтра всё выяснится.

Утром следующего дня, заглянув в лазарет за больничной картой, удостоверяющей, что он не выносит на свободу никаких жутких заболеваний типа туберкулёза, СПИДа и про-чих трихомонозов, Дато увидел, как двое зеков вытаскивают на носилках мертвяка — того самого вчерашнего урку, посыльного, значит.

Эскулап равнодушно кивнул на тело.

— Позавчера только прибыл, а нынче ночью тихонько преставился на нарах. Ничего удивительного — насквозь больной. Удивляет другое: как ещё на этапе не помер?