Сердце волка - Андрей Михайлович Дышев

и трудно. Сначала из темноты стали проступать неясные контуры валежника, кустов, рельефа берегового обрыва, затем стал как бы подсвечиваться изнутри плотный туман, повисший над рекой. Лес, пропитанный до предела влагой, едва удерживал в своем пористом теле дождевую воду; достаточно было тяжелому ворону взмахнуть крыльями, спрыгивая с ветки, как на траву и заросли папоротника дробью сыпалась роса. От меня, как от бегового коня, валил пар, хотя я работал только левой рукой, а правой лишь придерживал конец весла. Анна, кажется, задремала. У нее не было необходимости помогать мне, так как я без усилий удерживался за байдаркой Влада. Тишина предутреннего леса невольно заставляла говорить шепотом, а то и вовсе молчать, и грести так, чтобы не было всплесков.

Мы довольно долго плыли в этом онемевшем, бескрасочном мире, по зеркальной поверхности реки, очарованные величественной несуетностью карпатских дебрей, пока вдруг да нас не стал доноситься слабый, постепенно усиливающийся шум. Анна подняла голову и впервые за все время нашего сплава спросила:

– Что это?

Казалось, что где-то впереди, на гигантской сковородке, поджаривают яичницу. Шкворчащее шипение становилось все более выразительным, все уверенней заполняло тишину леса, переходя в ровный шум. Влад на своей байдарке насторожился и перестал грести. Лада, тыкая веслом в дно, старалась приблизиться кормой ближе к берегу. Я тоже перестал грести, но в этом не было уже никакой необходимости. Течение усиливалось прямо на глазах, и наши байдарки, затягивая на середину реки, несло все быстрее и быстрее. Когда нам стало ясно, что где-то недалеко впереди река сваливается с большого порога, было уже поздно.

Опомнившись, мы с Анной стали изо всех сил подгребать к берегу, а когда поняли, что это бесполезно, попытались остановить скольжение байдарки к порогу, но нам удалось лишь слегка замедлить ее ход. Байдарка Влада исчезла из виду, поглощенная туманом, и мы с Анной, как два года назад в приамазонской сельве, остались наедине с враждебной дикой природой, и рефлекторная память оказалась у нас обоих настолько сильной, что мы, как прежде, в минуты смертельной опасности, кинулись друг к другу в объятия. Этот несогласованный порыв был сродни вспышке молнии на чистом небе. Байдарка не выдержала всплеска наших эмоций и перевернулась. Мы с криком свалились в воду. Где-то недалеко от нас, в тумане, уже барахтался в воде экипаж номер один. Нас несло течением на их голоса. Байдарка с притороченными к днищу рюкзаками и сумками, пронизывала туман, лежа на боку. Анна, отчаянно колошматя руками по воде, зачем-то пыталась поддерживать меня за ворот майки, словно я, как раненый Чапаев, тонул. Наша байдарка, вдруг задрав корму, ухнула куда-то вниз, словно угодила в сливную дыру, а вслед за этим поток подтащил нас с Анной и скинул с порога в бурлящую пену.

На мгновение я потерял ориентацию в пространстве. Меня несколько раз перевернуло, чувствительно ударило спиной и животом о донные камни, затем вся эта карусель как-то сразу утихла, и я почувствовал, что плыву на поверхности мгновенно обмелевшей и медленной реки, вдыхая вязкий, напоенный запахом смолы, туман. Рядом со мной вынырнула Анна. Моя куртка на ее плечах, отяжелевшая от воды, теперь играла роль балласта, и Анна пыталась на плаву избавиться от него. Я почувствовал, что могу коснуться ногами дна – вода едва доходила до груди, и выпрямившись, огляделся вокруг.

Наша байдарка, свалившись с порога, снова легла на днище и теперь медленно дрейфовала в нескольких метрах от нас. Она была наполовину затоплена, и течение уже не могло легко играться ею.

Раздвигая руками воду, я дошел до нее, ухватился за снасть и потащил к берегу. Анна, шатаясь от усталости, уже вышла из воды и, стянув, наконец, с себя пудовую куртку, села на песок. Впереди, в нескольких десятках метрах от нас, двигались в тумане призрачные тени. Влад уже стоял на берегу и подтягивал байдарку за бортовой карниз, а Лада с батюшкой, держась за киль, плелись за ней по пояс в воде.

Я взялся перевернуть байдарку на бок, чтобы вылить из нее воду, но меня колотила такая крупная дрожь, что руки не слушались, и Анна, глянув на меня с плохо скрытым состраданием, посадила меня на песок и сама взялась за байдарку.

– Собери хворост! – сказала она и, перевернув наше несчастное "плавсредство", стала вытаскивать из-под него вещи.

Я не представлял, как мы сложим костер из насквозь промокших еловых веток, как мы приготовим кофе и высушим одежду. Я страдал от боли в руке и крайней, труднопреодолимой формы пессимизма. И причиной тому было не только мое ранение, но и осознание, что в этой опасной игре меня окружают не верные друзья, а люди, с которыми меня объединяют лишь сожженные мосты да взаимное подозрение.

Пребывая в таком угнетенном состоянии, не в силах смотреть на промокшую насквозь, согнутую холодом и усталостью Анну, я побрел через увешанные водяными шариками кусты к худой, высохшей ели, схватился за покрытую шишечками упругую ветвь и потянул в сторону. Что-то треснуло где-то недалеко от меня, и я подумал, что экипаж номер один тоже занялся добычей хвороста, но, посмотрев на берег, я увидел, как Влад и его спутники все еще трахаются с байдаркой. И опять эхо, пробиваясь сквозь ватный туман, донесло до меня короткий щелчок.

Отпустив ветку, я замер, прислушиваясь к тишине. Анна тоже обратила внимание на эти звуки, уж слишком подозрительно смахивающие на пистолетные выстрелы. Она подошла ко мне, встала рядом, вопросительно взглянув мне в глаза. Я пожал плечами.

– Откуда стреляли, запомнил?

Я кивнул в сторону старых, привалившихся друг к другу елей, изображающий букву "X".

– По-моему, оттуда.

– Это далеко от нас. В лесу за километр все слышно.

Я отрицательно покачал головой.

– Туман приглушает звуки. Это ближе. Метров семьсот.

– Может быть, охотники? – предположила Анна, но она сама не верила, что явно пистолетный выстрел мог принадлежать охотничьему стволу.

– Сходи, предупреди Влада, чтобы не орали пока, – сказал я.

Анна кивнула и пошла на берег. Не знаю, что меня толкнуло в лесные дебри. Осторожно ступая по пружинистому зеленому ковру, я пошел к скрещенным, как шпаги дуэлянтов, елям, часто останавливаясь и прислушиваясь с лесному шуму. Вскоре я потерял из виду сверкающую поверхность реки и берег. Лес становился