Борис Привалов - Веселый мудрец. Юмористические повести

— Конечно. — Яким подошел поближе. — И все говорили бы: вот пан Печенка — это барин!

— А-а! — словно от зубной боли застонал Печенка. — Сидишь тут, а мужицкие дочери за тебя споры да тяжбы решают! Отвези нехристей сразу всех к пану Кишковскому, скажи, что я ему их так отдаю… в подарок!

— Не можно, — замотал бороденкой Яким. — Не можно так. Слово свое нарушаете. И пани Дубовская, и пан Кузьмовский, и все панство осудят вас.

— Слово-то мужику дано? — удивился Печенка. — Если бы пану…

— Так-то оно так, но все одно — панское слово.

— Значит, я уже не волен со своими хлопами, с быдлом делать, что захочу? — Усы барина стали дыбом от гнева. — Может, я уже и не пан вовсе?

— Ясновельможный пане, — нежно произнес Яким, — я надумал, как вам обоих щенков легавых получить. Какая пара у вас будет! Паны начнут ездить в Дикуличи смотреть их! Даже пан Кузьмовский приедет, право слово!

— Ну? — заинтересовался Печенка, сразу успокаиваясь. — Что же ты надумал?

Яким спокойно уселся в кресло напротив пана:

— Нестерко щенка, конечно, принесет в срок. Он мужик ловкий. А у пана Кишковского мы щенка на шесть тех же самых душ выменяем. Вот и все.

— А спор как же? — не понял пан.

— Так спор же был какой? Если Нестерко щенка принесет, то эти шесть душ пан Кишковский не получит. Если же не принесет, то мы их отдаем дядюшке просто так, а щенок легавый остается у пана. Значит: Нестерко приносит щенка, дети остаются при хате, а дядюшка — при своем интересе. Так было сговорено, пане?

— Так, — согласился Печенка.

— Я ж предлагаю Нестерка не ждать, а племя его все к дядюшке отправить. В дар. А нам дядюшка подарит щенка. Это уж я на себя беру — уговорю пана.

— Не разберу. — Печенка покрутил один ус, потом яругой. — То ты говоришь, что панское слово нарушать нельзя, то я его нарушить могу…

Яким вскочил с кресла и замельтешил по комнате — начинался самый ответственный момент разговора, и писарь не мог уже усидеть на месте.

— Все будет, пане, как нужно, — застрекотал он. — У меня такая закорюка есть, что и слово ваше останется нерушимо и шесть душ с рук сбудем.

— Не тяни, говори сразу!

— Вы, пане, когда узнали, что девчонка Нестеркина вместо вас суд творит, разгневались…

— Ну, разгневался я, разгневался, дальше что?

— И решили проверить: может ли дитя малолетнее судьей быть? Если может, тогда наказания ей не будет, а если не может, то вон ее из деревни за то, что пана опозорила своими неразумными делами!

— Как же я узнаю, может она судьей быть или не может?

— Это уж на меня положитесь, пане. Я ей такие каверзы измыслю — сам черт в них не разберется! Перед крестьянами опозорим девчонку, да за то, что пана посмела обидеть, себя с ним равняла, накажем, отдадим и другую деревню! Ведь с Нестерком уговору не было, чтобы его детям грехи прощать. Сама виновата — пана не оскорбляй!

— Дело говоришь. — Печенка погладил собаку. — Девчонка, сама во всем виновата… А я, видит бог, ее обижать не хотел.

— Так я, значит, придумаю… позаковыристей что-нибудь, — радостно потер руки Яким.

— Что такое? — привстал пан. — Стражники едут! Писарь бросился к окну. Во двор на запыленных лошадях въезжали двое стражников.

— Беги встречать! — приказал Печенка. Яким метнулся к дверям.

Через несколько минут писарь в сопровождении одного из стражников вернулся к пану. Лицо Якима светилось от улыбки, которую он тщетно старался скрыть.

Сердце Печенки ёкнуло в предчувствии сладостного 'известия. Но хотя новость и оказалась приятной, однако разочаровала пана: на дядюшку, когда он возвращался | из Дикулич к себе в имение, напал разбойник Римша. Римша выпорол лозой ясновельможного пана так, что лежать пану можно было только на брюхе, а сидеть пан вообще не мог.

— Едем к тамошним гайдукам в помощь, — сказал стражник. — Будем лиходея ловить. Переночуем у вас и на рассвете дальше поедем.

— Яким, распорядись, чтобы людей накормили, лошадям овса дали! Ах, какое горе! — стараясь казаться печальным, воскликнул Печенка. — Значит, ни сесть, ни лечь? Хорошо еще, что Римше помешали…

— А то бы засек пана до смерти! — мечтательно вздохнул Яким и повел стражника в кухню.

Печенка опустился в кресло, грустно взглянул в окно.

«Хоть бы этого Римшу ловили подольше! — . подумал пан. — Да и где же его поймать в лесу!.. Нет, он дядю еще высечет, как обещал! Господи, не допусти, чтоб я долго жил в бедности! Пусть разбойнику Римше будет в делах его удача!».

ГЛАВА ШЕСТАЯ

БЫЛ ПАН ДА ПРОПАЛ

Паны и черти — «одной шерсти.

Обоз пани Дубовской, на котором ехал Нестерко, спешил, чтобы успеть к началу ярмарки. Ехали как могли. Обогнали несколько небольших овечьих гуртов, десяток возов, запряженных волами, две колымаги с гусями, утками, курами.

Солнце стояло невысоко, когда приказчик решил заночевать возле маленькой речки, где уже расположилось несколько распряженных возов.

— Заворачивай! — распорядился приказчик. — Все равно впереди ни одного места хорошего для ночлега больше не будет!

Похрустывал, пожирая сушняк, невидимый при солнечном свете костер — казалось, будто сучья коробятся и чернеют сами по себе.

Мужики, лежавшие в тени телег, прервали разговор и с любопытством оглядывали прибывших.

Нестерко помог возчикам распрячь и стреножить лошадей. За излучиной реки начинались владения пана Кишковского, и большая беда ждала мужика, если бы его коняга сжевала хоть травиночку с панских угодий. Поэтому Нестерко сам проверил путы на ногах лошадей и только тогда уже подошел к костру.

— Доброго добра! — сказал он, опускаясь под телегу, в тень.

— Он из Дикулич, — кивнул головой приказчик пани Дубовской. — Сказочник.

— Из Дикулич? — Мужики переглянулись. Один из них, обросший сизой, как иглы ежа, бородкой, спросил:

— Значит, это от вашего Печенки пан Кишковский ехал, когда его лозой драли?

Тут-то и узнал Нестерко, что вчера Римша в лесу подстерег и высек Кишковского.

Рассказывали так: уже проезжая своими собственными угодьями, повстречал помещик богатого купца, который хотел купить лес. Кишковский смекнул, что на этой купле-продаже можно неплохо нажиться, и, слово за слово; слез с брички, сам повел покупателя по лесу. Кишковский лес хвалит, а купец пана все отводит да отводит в самую глухомань. Зашли в конце концов в такую чащу, где и днем вечер. Купец деревья в обхват меряет — то одно обнимет, то другое. Пан тоже не отстает: обхватил сосну. Тут вдруг купец снимает свой ремень, которым подпоясан был, и пану руки связывает. Так Кишковский и оказался пристегнутым к сосне. В рот пану купец панскую же шапку сунул — потому на дороге возле брички гайдуки стояли, барина поджидали.

— Это, пан, береза или лоза? — спросил купец и прут показал. — Я же продал тебе вола, а не козла!

Понял Кишковский, кто перед ним, да поздно. Бил будто бы Римша пана до тех пор, пока голоса гайдуков, которые барина искать пошли, не заслышал.

— Языком, что решетом — так и сеет, — сказал лежавший рядом с Нестерком приказчик пани Дубовской и перевернулся на другой бок. — Откуда ты, босяк, такого наслушался? Или сам в том лесу был с Римшей этим?

Мужик с ежовой бородкой спрятал под себя босые ноги и испуганно поглядел на товарищей. Все молчали, глядя на костер.

— Мельница мелет, мука будет, — многозначительно продолжал приказчик, — язык мелет, беда будет. Быдло он, Римша ваш, разбойник, богоотступник.

— Вы, пан приказчик, дюже храбрый! — восхищенно произнес Нестерко. — А может, Римша-то здесь, где-нибудь под бережком, сидит, наш разговор слушает, на ус мотает. Память у него хорошая: пана Кишковского обещал не забывать, вот и вспоминает.

Приказчик сел, круглыми от испуга глазами посмотрел на Нестерка. Видимо, ему и в голову не приходило, что он сам может оказаться в положении Кишковского.

— Про случай с одним паном приказчиком, — подмигнул Нестерко мужикам, — не слышали? Вроде как с Римшей дело было. Сколько грехов у того приказчика имелось — не ведаю. Но, видно, в достатке, раз мужики на крайность пошли. До поры ведь жбан воду носит. Так и случилось. Под вечер как-то останавливают в лесу трое молодцов приказчика. А тот смелый был, ничего не боялся. Кричит:

«Кто такие? Что нужно?»

Молодцы отвечают:

«Зовут нас Отойди, Убирайся, Пошел вон. А нужен нам ты, зверь».

Схватили его, высекли, а потом привязали к дереву и ушли до хаты. Ночь стоял приказчик, день. К вечеру идет лесник. Увидел, спрашивает:

«Кто это тебя привязал?»

Приказчик отвечает:

«Отойди, Убирайся. Пошел вон!»

А лесник тоже зверя этого хорошо знал — испугался, думал, тот его гонит, да скорее подальше, дай бог ноги…