Борис Привалов - Не проходите мимо. Роман-фельетон

— Мэтр! Это гениально! Вы навечно врубили себя в историю кино! Кадры, где овца смотрит на каракулевое манто и плачет, это… это Левитан плюс Айвазовский! Море чувств! Какое счастье быть вашим учеником!

— Спасибо, друг мой Власий! Ценю порыв души!

— Дорогой Протарзаношвили! От имени науки приношу благодарность искусству! Хватадзе сам не думал, дорогой, что красногорский барашек такой артист. По этому поводу у Хватадзе в лаборатории будут большой шашлык делать, большую бочку кахетинского пить! Приезжай — гостем будешь.

— Весьма признателен, Гавриил Автандилович! Весьма!

— Виктор Викторович, — наклонился к протарзановскому уху сосед, заместитель директора по хозчасти. — После кого мне выступить?

— Вы шепчете так тихо, что я ничего не слышу.

— После кого мне…

— Да не орите вы на весь зал! Шишигин как смотрел фильм? Улыбался?.. А Валаамов? Хмурился?.. Значит, оба довольны! Тогда вы можете начинать первым. Вы ведаете всем студийным хозяйством, считаетесь человеком со вкусом, а главное — имеете свое мнение…

— Если нужно первым, я выступлю первым.

— Нельзя так демонстративно шептаться! Издали кажется, что вы меня целуете в ухо.

— Я выступлю первым, Виктор Викторович!

— Да не вопите вы так! На нас смотрят!

Протарзанов оглядел зал и словно укололся о насмешливый взгляд Юрия Можаева.

«Я с тобой еще посчитаюсь, — подумал Протарзанов. — Розовый ангелочек сыскался… Подстрижем крылышки…»

— Мэтр кроток, словно увековеченные им овечки, — проговорил Юрий. — Взгляни-ка, Март! Витя в тигровом галстуке формирует отряды поддержки. Ты видел, как он шептался с главным завхозом?

Заместитель директора по хозчасти, человек, не поддающийся описанию, отошел от Протарзанова с независимым видом. Он занял свое место среди членов художественного совета, вклинившись между Шишигиным и Валаамовым. Он выступал в роли прослойки и амортизатора. Сидя между ними, он имел задание препятствовать возможному сговору этих ненадежных коллег.

Оглядев зал, Виктор Викторович решил, что наступил момент для камертонного выступления.

Не поддающийся описанию администратор уловил подмигивание благодетеля и вскочил с места. Размахивая руками, словно расчищая дорогу своим словам, он безостановочно заговорил:

— Почему сегодняшний день можно считать праздником киноискусства? Потому что впервые человек, вооруженный съемочной камерой, проник так глубоко в психологию парнокопытных! Кто мог подумать, что скромная овца, которую мы до сих пор знали по брынзе, плову и шерстяным тканям, существо столь эмоциональное?! Совершенно справедливо поступил наш уважаемый и постоянно растущий Виктор Викторович, что не позволил ничему другому, второстепенному, встать между зрителем и овцой…

— Это вы верно схватили, — с места сказал Валаамов. — Человек у него за кадром. Овца, значит, царь природы?

— Товарищ Валаамов, — и оратор так энергично замахал руками, будто хотел вогнать критические слова обратно в режиссера, — товарищ Валаамов пытается умалить высокие достоинства.

— Нет, почему же? — великодушно возразил Валаамов. — Картина смотрится, качество съемок безукоризненное.

— Вот именно, — обрадовался замдиректора. — Безукоризненно! Обратите внимание на пейзажи! Тишина ущелий, нарушаемая лишь нежным бараньим блеяньем! Какая высокая культура съемки! Какая правдивость обстановки! Как это величаво и поэтично!

— А нельзя уточнить, — вдруг вставил слово Шишигин, — в каком веке происходит действие фильма?

— Я восхищен остроумием товарища Шишигина, — поклонился оратор, — но если уж он не в курсе дела, я позволю себе напомнить: фильм снят месяц назад!

— Вот как! — удивленно протянул Шишигин. — А мне почему-то казалось, что в античные времена. Тем более, что самозавивание овец происходит каким-то волшебным образом. Где раскрытие открытия?

— Костя, дай человеку объективно высказаться, — вмешался Протарзанов. — Но если тебе очень нужна научная консультация, здесь находится сам Гавриил Автандилович Хватадзе, творец красногорских чудес.

— Конечно, дорогой! — воскликнул Хватадзе, и его усики-стрелки зашевелились. — Зачем говорить обидные слова: «открытие», «раскрытие»? Приезжайте ко мне в лабораторию, постойте под лучами — будете кудрявые, как каракуль!

— Спасибо за приглашение, — сказал Валаамов, поглаживая свой гладкий, как коленка, череп. — Обязательно приеду!

Товарищ фениксов, используя служебное положение, призвал аудиторию к порядку.

— Не надо конфликтов, товарищи! Будем высказываться в порядке живой очереди! Дайте возможность оратору исчерпать свой регламент.

Оратор благодарно поглядел на дымящийся хохолок Фениксова и продолжал. Но внимание аудитории было уже утрачено. Даже протарзановцы, несмотря на суровые взгляды своего шефа, вели тихие отвлеченные беседы. Гиндукушкин находился в постоянном шевелении. Острый нос поворачивался, как флюгер. Власий ревностно выполнял очередное особое задание: все слышать, все чуять.

Недалеко от него сидел Мартын и очень почтительно разговаривал с пожилой седовласой женщиной в старомодном пенсне. На лацкане ее жакета искрился орден — «Мать-героиня».

В том же ряду подозрительно тихо восседал Можаев.

— А вам-то, товарищ Можаев, — спросила Пелагея Терентьевна, — фильм приглянулся? Я сколько лет в деревне живу, свои овцы есть. Но чтоб из взрослой простой овцы каракуль получался — не поверю. Как это называется? Научная…

— Фантастика, — подсказал Можаев.

— Спасибо. Она…

В этот момент член худсовета, не поддающийся описанию, взмахнул руками так, словно хотел взлететь, и сел на место.

— О мнении моих уважаемых коллег и… друзей Кости Шишигина и Лени Валаамова я уже догадываюсь, — с горечью произнес Протарзанов. — Мне бы хотелось услышать ваше слово, товарищ Фениксов.

— Я… мя… как всегда, — покачал своей дымящейся головой директор, — изложу свои соображения несколько позже… в письменной форме. Устный экспромт может быть истолкован превратно.

— Не трудитесь, товарищ директор, — раздался голос Шишигина. — По данному вопросу вы, как и всегда, напишете два противоположных заключения…

Взлохмаченный Костя, как обычно, теребил вылезающий из бортов своего демисезонного костюма подкладочный волос.

— Да, товарищи, — взволнованно продолжал он, — обнаружилось одно высокохудожественное обстоятельство. Наш директор еще до отъезда группы Протарзанова написал два заявления. В одном он со всей прямотой и страстью возражал против съемок, в другом принципиально и пылко восхвалял инициативу Виктора Викторовича. Точно такой же трюк он проделал перед отправкой группы товарища Валаамова.

На мгновение стало тихо. И вдруг раздалось отчетливое кудахтанье.

Это смеялся товарищ Фениксов. Он закрыл глаза и кудахтал, как курица, только что перевыполнившая подовую норму яйценоскости.

— Ай-ай, — с укоризной сказал Фениксов, — какие наивные вы вещи говорите, товарищ Шишигин! А еще человек с высшим образованием! Возьмите любую папку с протоколами заседаний худсовета. По каждому вопросу одно мое заявление И все это знают, товарищ Шишигин! Смотрите, за голословную клеветушку по головушке не погладят!

Но Костя, не обращая внимания на вкрадчивые угрозы, достал из кармана пачку бумажек и начал объяснять секрет непогрешимости и несгораемости Фениксова.

Метод был прост, как все гениальное. Он базировался на двухпапочной системе. Едва оканчивалось очередное заседание худсовета, на котором разбирался какой-нибудь спорный вопрос, как Фениксов составлял два взаимоисключающих документа.

Материалы заздравные передавались для положенной регистрации дежурной секретарше. Она накладывала канцелярское тавро, и доселе простая бумажка, становясь документом, возвращалась к месту рождения. Такой же бумеранговый путь проходили заупокойные заявления. Но это предусмотрительно делалось на следующий день, при другой дежурной секретарше.

С директором студии, всегда уверенным, спокойным и немногословным, во время шишигинского монолога происходил ряд волшебных изменений. Его легкий, словно струйка дыма, хохолок постепенно превращался в пепельную кучку. Лицом Фениксов пожух и сморщился. Он усыхал на глазах, все глубже и глубже уходя в глубокое, черной кожи, кресло.

— Вот, собственно, и весь неподражаемый творческий метод, — закончил Шишигин, пуская по рукам фотокопии директорских страховок…

Неожиданно директор поднялся и, завороженно глядя на дверь, двинулся к выходу.

— Пошел заготавливать заявление об уходе по собственному желанию, — догадливо сказал кто-то.

— Сгорел Фениксов, — прошептал Гиндукушкин. — А ведь здорово придумано! Если этот приемчик усовершенствовать, то…