Djonny - Сказки темного леса

Словно соль из раствора, эти люди стали кристаллизоваться вокруг тех «центров движения», которые пришлись им больше всего по душе. И я бы ни в коем случае не похвалил этих людей за их выбор. Часть из них попала к таким «учителям», как Княжна, Кот-Фотограф или Толмуд, навсегда погрязнув в «биоэнергетике», «колдовстве» и «астральных путешествиях». Большинство из них лишились из-за этих практик ума, в кратчайшие сроки превратившись в чванливых ничтожеств, очарованных обещаниями невиданного могущества.

Другие ушли к Эрику в его «Школу Игрока», чтобы выйти оттуда с головами, забитыми тысячами болезненных «этюдов» и «театральных техник», и с руками, раз и навсегда приученными «правильно останавливать удар». Две трети из них мнили себя величайшими бойцами в истории (ну как же, мы ведь занимались у САМОГО Эрика), и очень злились, если кто-нибудь их в этом разочаровывал. Такие люди не умели (да и откуда бы им?) терпеть боль и начинали орать при каждой малейшей ссадине. Дескать, недоучки, не умеющие «останавливать удар», взяли и «покалечили их вроде как ни за что».

Третьи начали создавать собственные «мастерские группы» и писать новые правила, поражающие воображение даже опытных игроков. В этих правилах они назначали себя не меньше, чем властителями или богами, и требовали от окружающих соответствующего к себе отношения. Именно тогда слово «мастер» утратило первоначально свободное, почти булгаковское толкование и стало значить то, что оно испокон веков означает в английском — то есть просто «хозяин». Не доверенный устроитель, а полноправный Хозяин игры. Человек, облеченный властью отбирать у людей оружие, выгонять с полигона неугодных ему игроков, требовать к себе и своим помощникам ОСОБОГО уважения. Вольный составлять «черные списки», куда будут внесены все, кто хоть в чем-нибудь провинится перед всемогущими слугами «нового режима».

Новые «мастера» породили такие уродливые нововведения, как «отработка в мертвятнике», ныне воспринимаемые игроками как совершенно обычное дело. Мало того, они довольно-таки быстро поверили в свою исключительную привилегированность и особые права. Это произошло из-за потворства других представителей «второй волны», позволявших членам «новой элиты» унижать себя любым немыслимым образом.

— Эй, ты! Ну-ка, поди сюда! — такое обращение к попавшему в «мертвятник» игроку, два года назад еще совершенно немыслимое, можно было слышать теперь все чаще и чаще. — Живо беги за водой и дровами! Что значит — не хочу?! Тогда вообще из мертвятника не выйдешь! В «черный список» захотел?!

То есть: причиной разлада послужило банальное человеческое охуевание. Косые взгляды, разговоры на повышенных тонах и оброненные не к месту презрительные слова стали подобны сочащимся из-под земли струям рудничного газа. Пока газа было немного, от него не было вреда, но постепенно количество косых взглядов увеличивалось, тон разговоров крепчал, а в произнесенных словах сквозило все больше презрения.

И вот в Заходском, в ночь с 8 на 9 мая 1996 года, в 00 часов 30 минут концентрация газа стала предельной. И грянул взрыв! Он был не таким уж и сильным: никого не убило и даже толком не обожгло. Но когда рассеялся дым и люди подняли к небу закопченные лица, то увидели над горизонтом новую звезду — багрово-огненную, с острыми, как бритва, лучами. Начало войне было положено, и уже никто не мог уклониться от битвы.

В ночь с восьмого на девятое великое множество людей собралось в районе Турнирной Поляны. Публика подобралась самая разнообразная, а поводом послужило вот что. Устраивавшая «Старую Англию» Ника вздумала объявить местность «от ручья и дальше» собственной территорией, на которую запрещалось заходить приехавшим на «Скандинавию» игрокам. Год назад над таким заявлением бы просто посмеялись, да и сейчас одно это вряд ли могло послужить достаточной причиной для каких-либо решительных действий. Это был просто «еще один камушек в наш огород». К несчастью для Ники, таких камней накопилось уже более чем достаточно — и склон неожиданно рухнул. Лавина пошла.

Началось с того, что москвич по имени Турин залез на одиноко стоящий валун и повел такие речи:

— Это что же такое творится? — обличающее начал он, указывая облаченной в камуфляж рукою в сторону ручья. — Чьи это там светятся костры?

Сам Турин на этой игре облекся силой божественной персонификации. Он исполнял роль Тора, и чем ближе к ночи, тем меньше в нем оставалось от Турина. Он стоял на валуне, размахивая руками и вращая лысой башкой, и проповедовал с таким усердием, что послушать его собралось более тридцати человек. Речи он говорил вполне в духе скандинавской культуры, но в них было кое-что и от самого Турина. В темноте и под нитразепамом мне показалось, что Тор и взаправду сошел на землю — прямиком со старых нацистских плакатов.

— Жирные попы в Англии греют у каминов свои животы! — голос Турина разносился окрест, как из мегафона в концлагере.

— А-а-а! — подхватили мы, очень довольные таким началом.

— Убогие фермеры и крестьяне нам не помеха! Готовьте факела…

— И бензин! — надсадно заорал я. — И бензи-и-ин!

— И бензин, — согласился Турин, а затем поднял руки, глубоко вдохнул и заорал так, что даже мы удивились.

— На войну! — взвыл Турин, как воет на подлете авиабомба. — Все на войну! В темноте возникла сумятица, и посреди неё я заметил, как Маклауд подошел к Турину и о чем-то с ним шепчется. Прибыло еще народу, теперь все пространство вокруг камня было заполнено людьми — в темноте едва видны были безмолвные, неподвижные силуэты. В установившейся тишине Турин заговорил размеренно и спокойно:

— Там, за ручьем Англия — страна вырожденцев и сорокоманов. Там правит Ника — мерзостная карла, и мы больше не в силах это терпеть! Тут голос его снова окреп и загремел над поляной:

— Ведь сегодня, в этот праздничный день, вы поддержите этот клич? — тут Турин вскинул руку и заорал так, что у меня зазвенело в ушах: — Хайль Гитлер!

— Зиг Хайль! — нестройно ответили разрозненные фанатики, рассеянные в толпе.

— Что? Так-то вы поёте? А ну, еще раз! — возмутился Турин. Он снова набрал воздуха и повторил свой клич. — Хайль Гитлер!

— Зиг Хайль, — грянуло в ответ над поляной, гулко, словно разорвался фугасный снаряд. Вспыхнули бензиновые факела, и в их свете Турин спрыгнул с камня и двинулся по направлению к ручью. По дороге он продолжал орать:

— Девятого мая! В этот праздничный день! Хайль Гитлер! А публика сзади размахивала факелами и выла на разные голоса, отзываясь:

— Зиг Хайль! Хайль Гитлер — Зиг Хайль! Вечеринка задалась, а когда надоело орать про Гитлера, мы затянули свою:

Водку бы в глотку и полный вперед!Адский бульдозер по трупам ползёт[86]

Ничего нет лучше, чем идти дружной толпою по лесу и орать. Когда вокруг темнота, и только кое-где видны шипящие огни факелов. В такие моменты чувствуешь себя так, будто бы движешься вместе с огромной волной, поднявшейся из озера и затопившей весь лес. Вскоре тридцать пар ног перешли по скользким, качающимся бревнам на тот берег ручья — и оказались на территории Никиной Англии.

— Драккары викингов стоят у ваших берегов, — заявил Турин обитателям первой попавшейся стоянки, а Строри добавил: — Гондоны вы ебучие!

Часть из наших собеседников, что поумнее, бежала, а оставшихся мы успели пленить, сбив с ног и опутав веревками. Одного привязали к кресту и вкопали посреди стоянки, а остальных загнали в воду — кого в озеро, а кого в ручей. Пока занимались этим, прибежала Ника.

— Какое вы имеете право… — визгливо начала она, но увидев Турина, неожиданно замолчала. Видно, её навели на нехорошие мысли огромные ботинки, подтяжки и лысая голова.

— А-а-а! — обрадовался Турин. — Кого я вижу! В этот праздничный день…

Но Ника не дала ему возможности развить свою мысль, бросилась в лес и исчезла между деревьями. Преследовать её не стали, так как у собравшихся поменялось настроение. Первоначальный задор рассеялся, сменившись спокойной радостью содеянного. Единый монолит норвежско-фашистского войска раскололся на группы и исчез в темноте.

Мы остались в компании Маклауда, единственного человека (из числа участвовавших в походе), оказавшегося свершившимся весьма недовольным.

— Сколько криков было, — угрюмо пожаловался он, — на три Освенцима! А ничего существенного не сделали, гордиться-то нечем!

Мы уселись на берегу озера и внимали его речам. По обычаю Хирда Маклауд носил «гномейку» — мешковатую куртку с длинным, до пояса, капюшоном, стригся под горшок и начал отпускать бороду. Из всего Хирда он был единственный, кто с нами разговаривал, но взаимопонимание на первых порах между нами было очень и очень затруднено. Маклауд не пил, не курил, не употреблял наркотиков и верил в бога, при этом люто ненавидел всех наркоманов, алкоголиков и сатанистов. Нам он так прямо и заявлял: