Кингсли Эмис - Счастливчик Джим

– Странно, что все это кончилось так, не правда ли? – непринужденно заговорила она, глядясь в зеркальце. – Так некрасиво и недостойно. – Диксон молчал, и Маргарет, водя помадой по вытянутым губам, продолжала: – Впрочем, это все время было не слишком красиво. Так ведь? Я то и дело теряла самообладание, а вы не очень охотно помогали мне образумиться. Это, конечно, было нечестно по отношению к вам. – Накрасив губы, она снова посмотрелась в зеркальце. – Вы сделали все, что может сделать человек, и гораздо больше, чем сделал кто-либо другой, поверьте мне. Вам не в чем себя упрекнуть. Право, я даже не понимаю, как вы могли выдержать столько времени. Боюсь, что вам это никогда не доставляло удовольствия. Очень умно, что вы решили положить конец. – Маргарет захлопнула пудреницу и спрятала ее в сумочку.

– Вы же знаете, Маргарет, я вас очень люблю, – сказал Диксон. – Просто у нас с вами как-то ничего не получилось, вот и все.

– Я знаю, Джеймс. Ни о чем не беспокойтесь, я как-нибудь справлюсь.

– Непременно приходите ко мне, если у вас что-нибудь будет неладно. То есть в том случае, если я смогу вам помочь.

Маргарет слабо усмехнулась этой поправке.

– Разумеется, я приду, – сказала она, словно утешая ребенка.

Диксон поднял голову и взглянул на нее. Сквозь слой пудры на щеках все еще проступали красные пятна, но припухлость под глазами была еле заметна через стекла очков. Ему даже не верилось, что с ней совсем недавно был истерический припадок, так же как не верилось, что какие-то его слова могли довести ее до истерики. Маргарет положила сигарету на миноносец «Риббл» и встала, отряхивая с платья пепел.

– Ну, как будто все в порядке, – беззаботным тоном сказала она. – Что ж, прощайте, Джеймс.

Диксон ответил неуверенной улыбкой. Какая жалость, подумал он, что Маргарет так неинтересна, что она не читает статеек в полуторапенсовых газетах, где говорится о том, как выбрать подходящий оттенок губной помады. Имей она хоть двадцать процентов того, чего ей недостает, ее не одолевали бы такие сложные проблемы, а пороки и болезненные явления, порожденные одиночеством, спокойно дремали бы в ней до самой старости.

– Вы действительно совсем оправились? – спросил он.

– Да не беспокойтесь вы обо мне! Я чувствую себя вполне хорошо. А теперь надо бежать, не то я пропущу автобус и опоздаю к обеду. А вы знаете, как пунктуальна миссис Уэлч. Ну что ж, я думаю, мы скоро увидимся. Прощайте.

– Прощайте, Маргарет. До скорой встречи.

Она вышла, ничего не ответив.

Диксон вынул изо рта сигарету и с какой-то непонятной яростью ткнул ее в капитанский мостик «Риббла». Он старался внушить себе: когда пройдет потрясение, он будет даже рад, что наконец-то высказал Маргарет все накопившееся с давних пор. Но это было как-то неубедительно. Он подумал о том, что послезавтра увидится с Кристиной, но не ощутил при этой мысли никакой радости. Что-то случившееся за последние полчаса испортило ему все, но что именно это было – он не знал. Однако нечто стало на его пути к Кристине; теперь все пойдет неправильно, хотя неизвестно почему. Ведь вряд ли Маргарет решит открыть глаза Бертрану и старшим Уэлчам. И вряд ли ему придется взять назад то, что он высказал Маргарет. Случится что-то менее невероятное, чем первое его предположение, более непреодолимое, чем второе, и гораздо более неопределенное, чем любое из них. Просто все будет каким-то образом испорчено.

Диксон принялся рассеянно приглаживать волосы щеткой перед маленьким неокантованным зеркальцем. Он решил не думать о Маргарет и ее истерике. Он знал, что вскоре это воспоминание займет свое место в ряду трех или четырех других случаев, при мысли о которых он, сидя на стуле или лежа в постели, иногда корчился от угрызений совести, страха и смущения. И сегодняшнее происшествие, вероятно, оттеснит на второй план нынешнюю главную причину его терзаний – воспоминание о том, как однажды после школьного концерта его вытолкнули на авансцену перед занавесом, чтобы он заставил публику спеть национальный гимн. До сих пор у него в ушах звучал собственный голос, глухой и фальшивый: «А теперь я хочу, чтобы вы все присоединились ко мне… и спели хором…» И он издал какой-то звук, который был по меньшей мере на пол-октавы выше или ниже верной ноты. Сбиваясь на каждой ноте, беря то выше, то ниже, то забегая вперед, то отставая от хора, он кое-как дотянул гимн. С пылающим лицом он нырнул за занавес, а вслед ему неслись крики, аплодисменты и хохот. Диксон машинально взглянул в зеркальце. На него смотрело хмурое, жалкое лицо.

Взяв бутылку Аткинсона, он направился к двери, намереваясь предложить ему распить пару пива в пивной за углом. Потом вдруг вернулся и сунул в карман письмо, адресованное Джонсу.

В самом деле, почему бы не бросить его в почтовый ящик?

Глава XVII

На следующее утро в восемь пятнадцать Диксон торопливо сбежал с лестницы в столовую, и не потому, что боялся упустить тот момент, когда Джонс начнет читать письмо, а потому, что хотел, вернее должен был, за сегодняшнее утро написать лекцию о «доброй старой Англии».

Он не любил завтракать так рано. Корнфлекс мисс Кэтлер, ее бледная яичница или ярко-красная ветчина, взрывчатые гренки и мочегонный кофе казались вполне сносными в девять часов утра – обычное время завтрака, – но в восемь пятнадцать вызывали из всех закоулков его организма притаившуюся мигрень, остатки недавней тошноты, отголоски шума в голове. Сегодня утром, как всегда с похмелья, он чувствовал себя отвратительно. Трем пинтам крепкого пива, которые были распиты вчера вечером с Биллом Аткинсоном и Бизли, предшествовала бутылка английского хереса, а за нею последовали полдюжины чайных чашек пунша. Диксон обошел вокруг накрытого стола, прикрыв глаза руками, словно заслоняясь от дыма тлеющего костра, потом тяжело опустился на стул и полил кукурузные хлопья голубоватым молоком. В столовой, кроме него, не было ни души.

Избегая думать о Маргарет и почему-то не желая думать о Кристине, он поймал себя на том, что размышляет о своей лекции. Вчера в начале вечера он попытался свести свои заметки в связный текст. Первая страничка заметок дала страницу и еще три строчки рукописного текста. Если так пойдет и впредь, то его заметок хватит на одиннадцать с половиной минут. Надо чем-то заполнить остальные сорок восемь с половиной минут. Ну, минута пройдет, пока его представят аудитории, еще минута – на питье воды, откашливание, перелистывание страниц; на аплодисменты и вызовы рассчитывать нечего. Чем же заполнить остальное время? На этот вопрос можно ответить только вопросом: да, в самом деле, чем же? Впрочем, вот что – он попросит Баркли достать ему книгу о средневековой музыке. На это можно отвести двадцать минут, не меньше, считая извинения, что он «слишком увлекся любимым предметом». Уэлч, конечно, скушает это да еще и облизнется.

Диксон пустил пузыри в ложке с молоком, испугавшись, что ему придется переписывать такое множество нудных фактов, но тут же повеселел: зато он сможет Удачно выйти из положения, не затрудняя себя излишней умственной работой! «Вероятно, многие сочтут, – пробормотал он, – что характер эпохи, нации, класса вряд ли возможно раскрыть с помощью столь, казалось бы, отвлеченного выражения человеческого духа, как музыка и музыкальная культура». Он сосредоточенно склонился над судком для уксуса и масла. «Но это убеждение бесконечно далеко от истины».

В столовую вошел Бизли, по привычке потирая руки.

– Здорово, Джим, – сказал он. – Почты еще не было?

– Нет еще. А он уже идет?

– Кончает возиться в ванной. Скоро появится.

– Прекрасно. А Билли?

– Он встал раньше меня, я слышал его топот над головой. Постойте-ка – это, должно быть, он.

Бизли уселся и принялся за свой корнфлекс. В комнату медленно вошел Аткинсон. Как нередко с ним бывало, особенно по утрам, он всем своим видом давал понять, что незнаком с присутствующими и в данную минуту не намерен завязывать с ними знакомство. Сегодня он больше чем когда-либо напоминал Чингисхана, задумавшего учинить расправу над своими военачальниками. Он с презрительным видом остановился у своего стула, досадливо прищелкнул языком и демонстративно вздохнул, как человек, которому приходится ждать очереди в магазине. Взгляд его темных загадочных глаз обежал стены, задерживаясь на каждой фотографии и обдавая враждебным холодом племянника мисс Кэтлер в форме капрала казначейской службы, двух дочерей кузины мисс Кэтлер, загородный дом бывшего хозяина мисс Кэтлер с кабриолетом у крыльца, самое мисс Кэтлер, усердно выставлявшую напоказ платье подружки невесты, сшитое по моде времен первой мировой войны. Четыре взгляда – четыре сгустка ненависти, по одному на каждую фотографию, – вероятно, заменили Аткинсону поток ругательств, которые так и просились на язык. Потом, также молча, он сел за стол, положив большие волосатые руки на клеенку ладонями вверх. Он никогда не притрагивался к кукурузным хлопьям.