Djonny - Сказки темного леса

Когда Капралов ушел, мы расположились на диване и принялись ужинать, попутно изучая кое-какую документацию, которую хитроумный Максим выудил из директорского сейфа. Сейф Максим открыл с помощью гнутой стальной проволоки, а из бумаг мы узнали вот что.

За четыре года существования заповедника на его счет были переведены многомиллионные средства. Эти деньги расходовались на разные благолепные вещи: капитальное строительство, коммунальные платежи, оплату труда и много еще на что. Всего так сразу и не перечислишь. В заповедник были выписаны: тяжелая техника (трактора и гусеничные тягачи), несколько автомобилей и едва ли не десяток моторных лодок. Эти транспортные средства расходовали такую уйму топлива, что мы с Браво удивлялись — почему это к Цевлу до сих пор не протянут отдельный трубопровод?

Если верить документам, в заповеднике был штат едва ли не из пятидесяти государственных инспекторов, которым регулярно выплачивались зарплаты и начислялись ежеквартальные премии. Эти инспектора были в изобилии снабжены питанием, оружием и формой, социальными пакетами и медицинским страхованием.

На самом же деле все обстояло не так хорошо. Из всех благ до местных инспекторов дошли лишь зеленые форменные куртки, а вот техники и автомобилей никто так и не увидел. На весь заповедник народу было дай бог десять человек, и на всех — один старенький УАЗ и две моторные лодки. Премиями не пахло, а про капитальное строительство я и говорить не хочу. Деньги на заповедник пришли и ушли — сгинули, затерялись в местном административном болоте.

— Прибыльное это дело — природоохрана, — философски заметил Максим Браво, — коли заниматься ею с умом.

— И не говори! — кивнул я, аккуратно укладывая бумаги обратно в сейф. — Закрой-ка ты все это обратно, покуда нас не пристрелили за излишнее любопытство.

— Твоя правда, — согласился Максим. — Не нашего ума дело.

С этими словами он запер сейф, а потом мы выключили свет и отправились спать. Но, как говорится — осадок все же остался, в недалеком будущем обернувшись для дирекции заповедника немалыми бедами. Так что им, вероятно, все же пришлось раскошелиться на «капитальное строительство».

С утра проживающий в соседней парадной Механик согласился подвезти нас на мотоцикле с коляской до половины пути, а потом спрятать мотоцикл и сопровождать нас дальше пешком. Механик принял это решение, как только узнал, что мы несем с собой в Ручьи полведра отличного самогону.

Он выкатил из гаража старенький «Урал», завел его, и мы тут же отправились в путь. Из Цевла выехали в районе одиннадцати, двигаясь по сельской дороге в направлении деревни Плавница. Дорога была неровная, так что «Урал» Механика то и дело влетал на скорости в заполненные водой глубокие ямы. Коляска на этом мотоцикле была только в названии, заместо нее была приспособлена узкая дощатая платформа. Доски в ней были набиты редко, и через здоровенные щели то и дело хлестала грязная вода. Но Механика это нисколько не беспокоило — он вел мотоцикл с отрешенным лицом, глубоко надвинув на лоб промасленную старую кепку. Через полчаса дорога настолько испортилась, что мотоцикл пришлось спрятать в кустах, укрыв от непогоды широким куском брезента. Дальше нужно было двигать на своих двоих. Сначала наш путь пролегал через березовую рощу, потом тропа вышла на затопленные поля и начала петлять — то поднимаясь на горки, то ныряя в заболоченные низины.

Часа через три мы вышли к мосту через речку, неподалеку отсюда впадающую в озеро Полисто. Деревня Ручьи была всего в часе пути, вот только добираться до нее предстояло по бездорожью, берегом озера. А здешний берег здорово напоминает фильмы про Вьетнам — сплошное болото, рассеченное на части множеством узких проток. Все вокруг заросло осокой и камышом, кругом вода, так что передвигаться тут сподручнее всего не пешком, а на моторной лодке. Через час, с матюгами вылив набравшуюся в сапоги воду, мы вступили в деревню. Инспекторский дом стоял на самом берегу, неподалеку от череды обветшалых от времени лодочных сараев. Прямо за ними расстилалась озерная гладь — серебряное зеркало с серыми росчерками камышей, все в мареве от рассеянных по поверхности воды переменчивых бликов. На деревянном крыльце сидел Строри, лениво почесывая отросшую лопатой рыжую бороду. В его голубых глазах не было ни единой суетной мысли — там отражались только озеро, небо да далекая гряда перистых облаков. К моменту нашего прибытия в Ручьи Строри провел на болотах ровно двадцать один день.

— А, приехали, — безразлично произнес он. — Ну, привет.

Панаев сохранил чуточку больше инициативы. Увидев, что мы пришли, он высунулся в окно и закричал:

— Вы вовремя: чайник почти вскипел, сейчас картошку поставим! Подождите секундочку, я только мышь покормлю!

Через полчаса мы вместе сидели за широким столом, распивая самогон и закусывая его рассыпчатой картошкой и отварной рыбой. Обстановка в Ручьях была не в пример лучше Сосновской — уютная комната, опрятные кровати, чистый стол и русская печь с занавесочкой. Вместе с нами за столом сидели Механик и дядя Коля — тот самый, у которого лимонки были заместо гирек на настенных часах.

Этот дядя Коля отличался заметными талантами — с одного удара мог пробить зажатым в кулаке гвоздем дюймовую доску. Сначала он оборачивал ладонь чистой тряпочкой в один слой, затем брал длинный кованый гвоздь и вливал в себя полстакана самогона. На этом подготовительная часть заканчивалась, и дядя Коля коротко, без замаха бил гвоздем в доску — как правило, насквозь.

Постепенно, по мере того, как самогону становилось все меньше в бутылках и все больше в нас, сознание начало меня оставлять. К середине ночи мне вздумалось забраться на печь, но тут я повстречался с неожиданным для себя (и весьма мучительным) сопротивлением. Оказывается, Строри вбил себе в голову, что ему необходимо защищать принадлежащее ему место на печи. Дескать — любой, кто захочет залезть на печь, унижает таким образом его человеческое достоинство. А объяснить мне все эти тонкости Костя придумал так.

— Иди сюда, — позвал он меня, как только увидел, что я приготовился карабкаться на печь. — Выйдем на крыльцо, у меня есть к тебе разговор!

Недоумевая, я отправился следом за ним на крыльцо, о чем тут же пожалел. Как только я вышел за дверь, Строри подошел ко мне вплотную, стремительно ухватил за большие пальцы рук и начал выкручивать. Невероятно, но в один миг он вывихнул мне оба пальца. Больно было настолько, что меня проняло даже сквозь алкоголь. Я заорал, и тогда Строри отпустил мои руки и ударил меня головой в лицо.

Из-за этого я скатился с крыльца, пересчитав едва ли не все ступеньки, и какое-то время молча лежал во дворе. Сто пудов, я бы это так не оставил (я видел в сенях отличную кованую кочергу), но Костян знал, что делал, когда выкручивал мне пальцы. В ближайшие несколько часов я едва мог держать сигарету, не говоря уже про что-нибудь более тяжелое.

Вечером следующего дня мы были уже в Цевле. В этом нам здорово помог дядя Коля, подбросивший нас на лодке до моста. Прямо как в песне:[232]

Но рыбак дядя Коля наш верный друг,И руки его сильны…

На дворе стоял вечер субботы, так что жители Цевла вовсю готовились к очередной дискотеке. Вспоминая Сосновский сельский клуб — грязный дощатый пол, хрипящий двухкассетный магнитофон, ряды потертых парт да старенькую елочную гирлянду — мы не ждали от Цевлинской дискотеки чего-то особенного. И очень зря.

Примерно в полдевятого я, Строри, Браво и Тень подошли к невзрачному кирпичному зданию. Одеты мы были в то же, во что и раньше — переодеваться нам было особенно не во что. Я был в шинели и порвавшихся на коленях штанах от «афганки», Строри щеголял в кителе от той же «афганки» (она перешла ему от нашего наставника из «Эфы» Лексеича, который когда-то служил в этой «афганке» на югах, в окрестностях г. Заравшан) и широких замшевых шароварах. На Браво были джинсы и ватник, а Тень расхаживал в серых портках ХБ и форменном камуфляжном бушлате. Вернее будет сказать, в бесформенном: за месяц без малого наши костюмы превратилась в набор живописных лохмотьев.

На ногах у всех были лихо подвернутые резиновые сапоги, на поясах болтались ножи, в зубах зажата дымящаяся «Прима». От беспробудного пьянства лица товарищей осунулись, глаза запали, а во взглядах появился подозрительный блеск. Взявшись за металлическую ручку, Строри потянул тяжелые двери на себя, заявив при этом:

— Пошли, посмотрим на местных гопников!

Двери отворились — и мне в лицо ударил яркий свет, заставляющий глаза болезненно щуриться. Следом за ним пришла музыка: пронзительные ноты рвали пространство на части, мощности установленных здесь динамиков хватило бы на вдвое большее помещение. Пара стробоскопов напротив дверей осыпала пространством серей ослепительных вспышек, из подвешенного к потолку зеркального шара по комнате разбегались мерцающие цветные лучи. Весь зал был наполнен танцующими людьми. Темные брюки изящно гармонировали с белоснежными рубахами, кожаные туфли выбивали по каменному полу легкую, звенящую дробь. Девушки щеголяли в ярких открытых платьях, в топиках и прозрачных коротеньких юбках. В помещении явственно ощущался дух праздника — аромат хороших сигарет, мешающийся с тонкими запахами парфюма.