Djonny - Сказки темного леса

Такие действия были совершены 15.12.1997 в отношении действительных инспекторов и дружинников — членов „Гринхипп“. Во время инспекторских курсов в здании Комитета по Лесу были зверски избиты инспектор Н. Разуваев и дружинник Ю. Алимов — первый в помещении туалета, а второй — на улице, неподалеку от входа в Комитет.

В связи с приведенными фактами руководство „Гринхипп“ не может рекомендовать указанных выше лиц для участия в будущих кампаниях Комитета. Просим снять виновных (по приведенному списку) с участия в ЕК-97 и обязать их сдать имеющиеся у них на руках природоохранные удостоверения. С уважением, В. А Гущин и А. Э. Лустберг».

В четверг, восемнадцатого декабря, за четыре дня до начала старта кампании, нас вызвали к одному из чиновников Комитета. Это был полковник,[156] который объявил нам, что мы обязаны сдать выданные нам при посредничестве Гущина и Лустберга двенадцать удостоверений старого образца.[157] Нам объяснили, что руководство «Дружины Гринхипп» отозвало рекомендацию, строго необходимую для прохождения инспекторских курсов. Фактически это означало: нас только что вышвырнули из Зеленого Движения.

— Что приуныли? — спросил у нас полковник, с улыбкой глядя на наши мрачные лица. — Я так понимаю, мужеложцы сами вас спровоцировали? Что же мне теперь с вами делать?

Сказано это было таким будничным тоном, что мы поначалу даже ничего и не поняли. Но через несколько секунд до нас начал доходить смысл услышанного.

— Так вы… — тихо спросил Крейзи, — вы тоже знаете, что они педики?

— Как не знать? — ответил полковник. — «Охрану природы в зелено-голубых тонах»[158] читали? Я этих гомиков терпеть не могу, они мне уже вот где!

На этом месте полковник очень выразительно провел ладонью по горлу.

— Был случай, — спокойно продолжал он, — вывели они меня, и я разбил Гущину нос. Так он на меня тут же заявление подал!

— И как? — поинтересовался Крейзи. — Что из этого вышло?

— Ничего, отписался, — махнул рукой полковник. — Дескать, решил посмотреть на часы, согнул руку к лицу, а браслет часов зацепился за его паскудную рожу. Но, сами понимаете — этот случай не добавил тепла в наши отношения. А раз уж я сам совершил подобное, то вас и подавно ни в чем не виню. Работать хотите?

— Еще бы! — отозвались мы. — Ясное дело, хотим!

— А можете? — строго спросил полковник. — Сколько у вас народу, какой возьмете охват?

Тут слово взял Крейзи. Из кармана своей индейской куртки он вынул затасканный блокнот, раскрыл его и начал прикидывать:

— Всего народу будет около ста человек. Нам понадобится полсотни удостоверений и направления на Московский, Балтийский и Варшавский вокзалы.

— Остаются «Гринхипповский» Финбан и Витебский, вотчина Жука, — подытожил полковник. — Широко же вы размахнулись!

— Не так уж и широко! — вмешался я. — На Финляндский вокзал тоже выпишите направление!

— Зачем? — удивился полковник. — Там же эти…

— Именно за этим! — отозвался я. — За нами должок!

— Эх! — рассмеялся полковник. — А людей на четыре вокзала у вас хватит?

— У нас — не хватит, — отозвался Крейзи. — Но нам помогут друзья!

— Договорились, — ответил полковник. — Получите удостоверения нового образца и расширенные путевые листы с новыми полномочиями. Готовьте фотографии — и за работу!

В смятенных чувствах, еще не до конца уверовав в собственное счастье, мы гурьбой вывалились из кабинета.

— Уф, — выдохнул Крейзи. — Повезло. Попался нормальный мужик, за ним не пропадем. Подлинный благодетель!

С той поры в беседах с друг другом мы стали именовать этого полковника не иначе, чем «наш Благодетель». Так и говорили:

— Опять у нас говно вышло! Ступай, Крейзи, отмазывай нас перед Благодетелем!

Ватник, дающий все права

«Радиус жопы у Гущина

Больше, чем наша орбита.

Гущин — это опущенный

Педерастии арбитр»

Оперативный штаб кампании для нашего крыла решено было устроить на Московском вокзале, в помещении отдела транспортной милиции. Он располагается в подземном переходе, соединяющем ст.м. «Площадь Восстания» с выходами к перронам и в здание самого вокзала. Это полутемная и сырая, загибающаяся буквой «Г» бетонная труба, на изгибе которой находится трехслойная стальная дверь с электрическим замком. Если дежурный смилостивится и нажмет кнопку, то послышится характерный металлический стук, язычок замка втянется в паз — и массивная дверь отворится.

Прямо за дверью устроен небольшой тамбур, из которого открывается вид на бронированный «аквариум» дежурного по отделу, а у стены напротив установили небольшой стол — для нашего дежурного.[159] В этом году, благодаря заботе нашего Благодетеля, мы работали автономно, подчиняясь только чиновникам Комитета, полностью выйдя из-под юрисдикции расположившегося на Витебском Жука.[160] Штаб на Мосбане стал центром нашей экспансии, откуда мы разослали рабочие группы по остальным направлениям: основать пикеты на Балтийском и Варшавском вокзале, на узловых станциях (таких, как Сортировочная и Ленинский проспект) и в дальние челноки (на Мгу, Волховстрой, Любань, Тосно, Лугу, Сиверскую). Мы сами ни за что бы не справились с таким объемом работ, но Крейзи несколько дней «не слезал с телефона» — и к началу кампании у нас появились помощники. Среди них оказалось немало наших старых знакомых из игровой тусовки, а кроме того, нам здорово помогли кадрами лидеры двух известных в Питере общественно-политических структур.[161] Их лидеры объявили охрану природы «задачей для патриотов», и к старту кампании (22 декабря) у нас сложился полностью укомплектованный штат дружинников и инспекторов. Причем укомплектованный людьми, подготовленными к оперативной работе, в отличие от членов «Дружины Гринхипп» — составленной преимущественно из жирных хиппи и апатичных ролевиков. Именно поэтому Крейзи, планируя нынешнюю кампанию, основной упор сделал на выработку протоколов. Рассуждал он примерно следующим образом:

— У Лустберга, да не уподоблюсь ему вовек[162] — только один вокзал и всего десять человек народу, плюс пикет в Девяткино и максимум два челнока в день. А мы возьмем три вокзала — на Варшавский и на Балты поставим мобильные группы, а на Московском сделаем оперативный штаб. Будем шмонать каждую электричку, на узловых станциях навроде Сортировочной поставим засады — так что мимо нас ни одна сука с елкой не проскользнет. Народу у нас — почти сотня, то есть в десять раз больше, чем у «Гринхипп», значит, и протоколов должно быть соответственно. Так как, Петрович? Сядешь оперативником на Мосбан?

— Угу, только не сразу, — кивнул я. — Сначала хочу направление на Финляндский, чтобы пободаться с нашими недругами за их вотчину. Я так понимаю — у них тоже будут соответствующие бумаги?

— Именно так, — подтвердил Крейзи. — Но и у тебя будут, так что все путем. Посидишь там дня три — и у них разбежится половина личного состава. Опять же, протоколы за эти три дня все будут наши. Кампания-то идет всего десять дней, так что минимум на треть испортим пидорюгам отчетность.

— И здоровье наполовину, и совсем — настроение, — обрадовался я. — Готовь документы!

Рано утром в понедельник, двадцать второго числа, я был на Финбане и стучался в двери директора вокзала.

— Доброе утро, — жизнерадостно поздоровался я. — Вас приветствует природоохранная инспекция, по вопросу предоставления помещения под штаб. Можно войти?

— Э… — неуверенно отозвался директор. — Обычно приходил другой мужчина, мы привыкли…

— В этом году правила изменились! — строго ответил я. — Теперь проведение кампании доверено нашей структуре! Вот, пожалуйста — направление из Комитета!

— А что случилось-то? — удивленно переспросил директор.

— Ведомственные перестановки, — важно ответил я. — Но вы не беспокойтесь, мы обычаи знаем. Пришлем вам елочек в лучшем виде, сколько прикажете!

— А, ну тогда ладно, — разулыбался директор. — Сейчас я насчет вас позвоню! Через полчаса я с удобством расположился в помещении уже знакомого мне пикета ДНД. Вместе со мной приехали дежурить четыре тройки бойцов из состава дружественных организаций, которые еще до обеда заполнили весь пикет нарушителями, а помещение соседнего туалета — отнятыми елями. Я как раз корпел над очередным протоколом, когда двери пикета отворились, и в помещение ворвался Тони Лустберг, далеко опережаемый собственным воем:

— По какому праву?! Вы были отчислены из состава инспекторов! Немедленно вон отсюда! Получилось так, что наше становление в новом качестве прошло мимо внимания руководства «Гринхипп». Так что когда я достал из кармана новое удостоверение,[163] а из папки — соответствующие документы, у Лустберга от обиды чуть крыша не съехала.