Аксенов Василий - Василий Павлович Аксенов

суть не что иное, как активное выраженье мужского начала.

Тогда и появился первый из племени романтиков, наитипичнейший.

Он спрыгнул на развилке с леспромхозовского грузовика и пошел прямо в Пихты, а В-С из-за куста можжевельника наблюдал его хорошее романтическое лицо, сигарету, приклеенную к нижней губе, толстый свитер, желтые сапоги гиппопотамьей кожи и летящий по ветру шарфик «либерте-эгалите-фратерните». Когда он приблизился. В-С пошел вдоль дороги, как бы по своим ягодным делам, как бы посвистывая «Бродягу».

— Эй, добрый человек, далеко ли здесь Пихты? — спросил приезжий.

— Да тут они, за бугром, куда ж им деваться. — В-С раскорякой перелез через кювет и пошел рядом. — А нет ли у вас, молодой человек, сигареты с фильтром?

— Зачем тебе фильтр? — удивился приезжий.

— Для очищения от яду, — схитрил В-С, а на самом-то деле он хотел по сигарете определить, откуда явился «романтик».

— Я, брат, солдатские курю, «Лаки страйк», — усмехнулся приезжий и протянул лесовичку пачку «Примы» фабрики «Дукат».

— Из столицы, значит? — спросил Великий-Салазкин, крутя в пальцах затхлую полухудую сигаретку, словно какую-нибудь заморскую диковинку.

— Из столицы, — усмехнулся приезжий. — Точнее, с Полянки. А ты откуда?

— Мы тоже с полянки, — хихикнул В-С и даже как-то смутился, потому что этот хихик на лесной дороге да в ранних сумерках мог показаться и зловещим.

Однако романтик был не из тех, что дрожат перед нечистой силой.

— Вижу, вижу. — сказал он. — По ягодному делу маскируешься, а сам небось в контакте с Вельзевулом?

— Мы в контакте, — кивнул В-С, — на столбах, энергослужба.

— Понятно, понятно, — еще раз усмехнулся «романтик», и видно стало, что бывалый. — Электрик, значит, у адских сковородок?

— Подрабатываем, — уточнил Великий-Салазкин. — Где проволочка, где брусничка, где лекарственные травы. На жизнь хватает. А вы, кажись, приехали длинный рублик катать?

— Эх, брат, где я только не катал этот твой рублик, — отвлеченно сказал романтик, и тень атлантической тучки прошла по его лицу.

— А ныне?

— А ныне я физик.

— У, — сказал Великий-Салазкин. — Эти гребут!

— Плевать я хотел на денежные знаки, — вдруг с некоторым ожесточением сказал приезжий.

«Во-во, — подумал В-С. — Приехал с плеванием».

— А чего ж вы тогда к нам в пустыню? — спросил он.

— Эх, друг, — с горьким смехом улыбнулся неулыбчивый субъект. — Эх, кореш лесной, эх ты… если бы ты и вправду был чертом…

— Карточку имеете? — поинтересовался В-С.

— Что? Что? — приезжий даже остановился.

— Карточку любимой, которая непониманием толкнула к удалению, — прошепелявил Великий-Салазкин, а про себя еще добавил: «И к плеванию».

— Да ты и правда агент Мефистофеля!

Молодой человек остановился на гребне бугра и вынул из заднего кармана полукожаных штанов литовский бумажник и выщелкнул из него карточку, словно козырного туза.

Великий-Салазкин даже бороденку вытянул, чтобы разглядеть прекрасное лицо, но пришелец небрежно вертел карточку, потому что взгляд его уже упал на Железку.

— Так вот она какая… Железочка… — с неожиданной для романтика нежностью проговорил он.

— Что, глядится? — осторожно спросил В-С.

— Не то слово, друг… не то слово… — прошептал приезжий и вдруг резко швырнул карточку в струю налетевшего ветра, а сам, не оглядываясь, побежал вниз.

Академик, конечно, припустил за карточкой, долго гнал ее, отчаянно метался в багряных сумерках, пока не настиг и не повалился с добычей на мягкий дерн, на любимую бруснику.

В наши кибернетические дни воспоминанием об этой встрече с осенних небес на руки Великому-Салазкину слетел обрывок перфокарты. Стоит ли напоминать, что всякий грамотный человек может прочесть в этих «тианственных» дырочках стихи

№ 18

В брусниках, в лопухах,

в крапивном аромате.

в агавах и в шипах

шиповника и роз,

в тюльпанах, в табаке,

в матером молочае,

в метели метиол,

как некогда поэт,

как некогда в сирень,

и в желтом фиолете,

желтофиолей вдрызг,

как некогда дитя,

расплакался старик,

тугой, как конский щавель,

кохана, витер, сон

ихлибе, либе их…

Позднее Великий-Салазкин выяснил, что имя первого в Пихтах романтика — Вадим Китоусов. Несколько раз академик встречал новичка в кафе «Дабль-фью», но тот обычно сидел в углу, курил, пил портвейн «По рупь-сорок», что-то иногда записывал у себя на руке и никогда его не узнавал.

В-С через подставное лицо спустил ему со своего Олимпа тему для диссертации и иногда интересовался, как идет дело. Дело шло недурно, без всякого плевания, видно, все-таки не зря пустил Китоусов по ветру волшебное самовлюбленное лицо. Нет. не собирался, видимо, «романтик» подаваться «на Тихий», оказался нетипичным, крутил себе роман с Железкой и жил тихо, а тут как раз и Маргаритка появилась, туг уж и состоялось роковое знакомство.

Ах, это лицо, самовлюбленное лицо юной пигалицы из отряда туристов, что бродили весь день по Пихтам и вглядывались во всех встречных, стараясь угадать, кто делал атомную бомбу, кто болен лучевой болезнью, а кто зарабатывает «бешеные деньги». Туристы были из Одессы, и, собственно, даже не туристы, а как бы шефы, как бы благодетели несчастных сибирских «шизиков-физиков», поэтому привезли пластмассовые сувениры и концерт.

Великий-Салазкин, конечно, пошел на этот концерт, потому что пигалица в курточке из голубой лживой кожи поразила его воображение. Ведь если смыть с этого юного лица пленочку самолюбования, этого одесского чудо-кинда, то проявятся таинственные и милые черты, немного даже напоминающие нечто неуловимое… а вдруг? Во всяком случае, должна же быть в городе хоть одна галактическая красавица, так рассуждал старик.

Пигалица малоприятным голоском спела песенку «Чай вдвоем», неверной ручкой взялась за смычок, ударилась в Сарасате. Присутствующие на концерте киты шумно восторгались ножками, а Великий-Салазкин с галерки подослал вундер-ребеночку треугольную записку насчет жизненных планов.

На удивление всем пигалица ничуть не смутилась. Она. должно быть, воображала себя звездой «Голубого огонька» и охотно делилась мыслями о личном футуруме.

— Что касается планоу, то прежде всехо подхотоука у УУЗ. Мнохо читаю классикоу и четвертохо поколения и, конечно, бэз музыки жизнь — уздор!

— Ура-а! — завопили киты, а В-С подумал, что южный акцентик интеллигентной карменсите немного не к лицу. С этим делом придется поработать, решил он и тут же подослал еще записочку: «От имени и по поручению молодежи прихлашаю в объединение БУРОЛЯП, хде можно получить стаж и подхотоуку». Дарование прочло записку и лукаво улыбнулось — ну просто Эдита Пьеха.

— Товарищ прихглашает меня в БУРОЛЯП, а, между прочим, товарищ сделал четыре храмматических ошибки.

Да, видно, ничем