О войнах - Майкл Манн

жесткой линии, особенно генералы. Отте рассматривает их действия как первую большую провокацию. В Петербурге более оборонительный менталитет соперничал с теми, кто утверждал, что помощь сербам позволит поддержать престиж Романовых и, возможно, избежать революции. Некоторые стремились установить контроль над Черным морем и Босфором. Налицо был разрыв между политиками и генералами, а также глупая вера в то, что военную мобилизацию можно сохранить в тайне. Отте рассматривает русскую мобилизацию как вторую провокацию. Французская дипломатия была одержима идеей усилить приверженность России франко-русскому союзу, который мог бы сдержать нападение Германии. В Лондоне пацифистское крыло расколотого либерального кабинета угрожало отставкой в случае произнесения правительством военных угроз. Их отставка привела бы к падению позиций либералов и к выборам, которые они, скорее всего, проиграли бы. Этот внутренний политический страх не позволил министру иностранных дел Эдварду Грею выступить с угрозами сдерживания Германии.

Были ли все это просто "ошибки"? В совокупности они, конечно, ставят реалистическую теорию в тупик. Баланс сил казался рациональным в мирное время, когда в нем не было необходимости, но стремительное падение к войне оказалось для него слишком тяжелым испытанием. Сочетание страха и безрассудства среди тех, кто принимает решения в столицах, напоминало упадок китайских династий, развязывающих агрессивную войну. Ни один государственный деятель не отступал, руководствуясь соображениями статуса великой державы и личной чести. Это означало отсутствие тщательного просчета альтернативных вариантов политики и шансов на победу. Все правители были заперты в рамках своих государств и наций, преувеличивая национальную решимость и единство и преуменьшая шансы противника, особенно с другой политической системой. Они считали, что угроза войны удержит противника от войны. Поэтому они пытались с помощью бринкманшафт получить рычаги давления. Эта стратегия была иррациональной, потому что они все следовали ей, и поэтому никто не отступил.

Доминирующая точка зрения на развитие военного потенциала в истории видит все большую и большую сложность, управляемую бюрократическим государственным контролем. Действительно, вооруженные силы имели жесткую структуру командования (несколько размытую соперничеством между службами), но это не относилось к принятию решений правителями. Государства содержали множество институтов. Верховные командования армий представляли собой слаженные бюрократические организации, но некоторые из них обладали автономией от монархов и политиков, особенно в вопросах мобилизационной политики. Канцлер Германии, по-видимому, не знал, что "оборонительный" мобилизационный план Верховного командования предусматривает захват железнодорожных узлов в Бельгии, что, вероятно, заставит Францию и Великобританию объявить войну (что и произошло). Российские правители не знали о мобилизационных планах своего Верховного командования. В одних странах существовали враждующие суды и парламенты, придворные и политические деятели, в других - парламенты и кабинеты министров, состоящие из враждующих партий. Зарубежные службы имели свои собственные сети. Пять великих держав и несколько мелких держав с самыми разными конституциями мало понимали друг друга. 160 человек, которых выделил Отте, были разбросаны по разным учреждениям, и все они пытались формировать внешнюю политику - это лишь половина от числа римских сенаторов, принимавших военные решения, но и они собирались в одной палате для коллективного и открытого обсуждения политики. Китайский императорский двор имел два основных места принятия решений - внутренний и внешний дворы, часто раздробленные, но гораздо более сконцентрированные, чем в Европе в 1914 г. Абсолютные монархи, герцоги, даймё и диктаторы по всей Евразии имели небольшие государственные советы, возможно, с противоположными взглядами, но способные в одном помещении напрямую спорить друг с другом. Первая мировая война стала результатом множества взаимодействующих причин - структурных, личных и эмоциональных. Она не была случайной, поскольку эскалация была волевой или структурно обусловленной, но это была серия безрассудных реакций на страх, не принесшая никому пользы и уничтожившая все три монархии, которые ее начали, - триумф иррациональности целей, возможно, самый экстремальный из всех моих случаев.

Спуск ко Второй мировой войне был иным. Принятие решений было более последовательным, поскольку это была голая агрессия, столкнувшаяся с защитой от выживания. Но это была прежде всего идеологическая война. Ревизионистские требования Германии о восстановлении утраченных территорий были важны, они были следствием первой войны и необходимой причиной подъема нацизма. Но Гитлер и нацисты добавили к этому трансцендентное идеологическое видение Тысячелетнего рейха, простирающегося на всю Европу, а затем и на весь мир. Период с 1910 по 2003 год, по мнению Оуэна, содержит третью волну идеологических войн. Первая мировая война не очень подходит под его модель, поскольку идеологии в ней почти не фигурировали, хотя национализм был раздут войной. Но в период с 1917 по 2003 год Оуэн приводит семьдесят один случай войн, навязывающих смену режима. Соединенные Штаты вели двадцать пять из них, СССР - девятнадцать, Германия - шесть. Он практически не упоминает Японию, хотя она насильственно сменила режимы в семи странах. С 1918 по 1945 год почти все войны были в значительной степени идеологическими. Начиная с интервенции союзников против большевиков и заканчивая советскими вторжениями в Польшу и Иран в 1920-е годы, японскими вторжениями в Китай и Маньчжурию, гражданской войной в Испании, итальянской интервенцией на Африканском Роге в 1930-е годы и заканчивая Второй мировой войной, мотивы войн были обусловлены трансцендентными идеологиями. Государственный социализм, фашизм, японский милитаризм, капиталистическая демократия - все они побуждали правителей навязывать свои соперничающие формы мирового порядка. Затем "холодная война" свела конфликт к противостоянию государственного социализма и капиталистической демократии.

В преддверии Второй мировой войны идеологическая сила сыграла важную роль в предотвращении создания традиционного балансирующего союза между Великобританией, Францией и Россией, который мог бы сдержать нацистскую Германию. Были препятствия в Восточной Европе, в частности, несогласие Польши с прохождением советских войск через ее территорию в случае войны, да и капиталистические державы не были уверены в боеспособности Красной Армии вскоре после ее катастрофических чисток в 1937 году. Однако антисоциализм оказался для них более привлекательной идеологией, чем антифашизм, и это пересилило рациональную геополитику балансирования. Великобритания и Франция не смогли заручиться поддержкой советских в вопросе коллективного сдерживания Гитлера, что заставило Сталина, опасаясь отсутствия у них решимости воевать, заключить с Гитлером пакт о ненападении. Но затем Сталин упорно придерживался убеждения, что Гитлер не станет открывать войну на два фронта, вторгнувшись в Советский Союз, несмотря на горы донесений разведки о наращивании немецких войск на границе. Для Гитлера второй фронт имел смысл сейчас, пока Красная Армия не восстановила свою былую боеспособность и пока в войну не вступили США. Но Сталин "продолжал полностью отрицать", - говорит Кершоу. Даже когда вторжение началось, он считал, что оно было предпринято немецкими офицерами без разрешения Гитлера. По его словам, если бы он поговорил с Гитлером,