Кричать в симфонии - Келси Клейтон
Мне девять лет, я стою перед родителями с самой широкой улыбкой на лице. Папа обнимает маму за плечи, они оба счастливо позируют для фото, но теперь, когда я знаю предысторию, все ощущается иначе.
Раньше это разрывало мне душу. Я не помню, как долго эта фотография стояла у меня на столе, пока я искал троих мужчин, убивших его, и ничего не находил. В конце концов мне пришлось смириться с тем, что это больше не здорово, и нужно убрать ее. Я просто забыл, что положил ее в сейф.
Зная, что это фото было сделано примерно за год до самоубийства матери, я теперь понимаю, что, хотя они выглядели счастливыми, это было притворство. Реальность такова, что мой отец трахал жену врага, пока его собственная была дома, воспитывая их сына.
Последние пару недель я подавлял это и игнорировал, все так же рьяно осуществляя план мести за его смерть. Но стоя здесь, глядя на эту фотографию, я чувствую, как все это вырывается на поверхность. Потому что правда в том, что я все еще зол, и имею на это полное, блядь, право. Все, что я считал правдой о своем отце, об его честности и благородстве, было ложью.
Он был лжецом и изменником, и он был так же виновен в самоубийстве моей матери, как и Дмитрий.
Моя хватка на рамке усиливается, кровь закипает, и когда я больше не могу сдерживаться, я швыряю ее через кабинет. Она ударяется о стену и разлетается на тысячу мелких осколков, а фото внутри мягко падает на пол. И я знаю, что пройдет всего несколько секунд, прежде чем Саксон войдет и заставит меня посмотреть правде в глаза, как я делал это с ней.
— Кейдж?
Сила никогда не казалась мне чем-то важным. Я была избалованной наследницей трастового фонда, единственной заботой которой был переезд из пентхауса родителей и самостоятельная жизнь. А поскольку правилом было, что я не могу жить одна, пока не окончу колледж, я тратила всю свою энергию на это.
Но потом появился Кейдж и все, что с ним связано. И сила стала единственным, что держало меня в живых. Тем, что помогало прожить еще один день и перейти к следующему. Я могла споткнуться, но я выстояла. И теперь, будучи мертвой девушкой, я чувствую себя более живой, чем когда-либо была, будучи дочерью миллиардера.
Я сижу на диване, сгибая палец и морщась от боли после бесконечного нажатия на курок, когда звук разбитого стекла доносится из кабинета Кейджа. Мы с Бени вскакиваем и бежим туда, чтобы убедиться, что с ним все в порядке, но когда видим семейное фото на полу, окруженное осколками, я кладу руку на плечо Бени.
— Я справлюсь.
Он кивает и возвращается к своим делам, а я захожу в кабинет, стараясь не наступить на стекло.
— Кейдж?
Он смотрит на меня, и когда видит меня посреди этого беспорядка, его глаза расширяются. Он подходит, подхватывает меня за талию и переносит через все осколки. Опуская меня на пол, я кладу руки ему на грудь и смотрю на него снизу вверх.
— Ты в порядке? — спрашиваю я.
Он выдавливает улыбку, но она не доходит до его глаз.
— Я в порядке. Просто промахнулся мимо мусорного ведра.
Я мычу и указываю на совершенно противоположный угол комнаты.
— Ты имеешь в виду то, которое вон там?
Он смотрит туда, куда я указываю, и вздыхает.
Осторожно, к его большому сожалению, я подхожу к фотографии и поднимаю ее. Она определенно старая, снятая на пленку и проявленная, а не распечатанная, как сейчас. Маленькая, уменьшенная версия Кейджа стоит в центре на пляже, одетая в футболку с черепашками-ниндзя и улыбаясь до ушей. Позади него красивая пара. Мужчина одет в черный костюм, как у Кейджа, с зачесанными назад волосами и очень знакомыми глазами, а женщина рядом с ним в светлом платье.
Похоже, они только что вернулись с ужина, и я понимаю, почему Кейдж хранит такое фото. Чего я не могу понять, так это почему оно смогло испортить его настроение с сотни до нуля и почему рамка разбита.
— У тебя все еще есть та футболка? — шучу я, разряжая обстановку. — Это определенно твой стиль. Тебе стоит носить ее почаще.
Он игриво фыркает и выхватывает фото у меня из рук.
— К твоему сведению, Черепашки-ниндзя были на пике популярности, когда я был ребенком.
— Ты имеешь в виду во времена оны?
Взгляд, который он на меня бросает, говорит мне, что он пытается быть в хорошем настроении, но оно ускользает. Я подхожу и прижимаюсь к его боку, чувствуя удовлетворение, когда он обнимает меня, и мы вдвоем смотрим на фото.
— Я вижу, в кого ты пошел, — говорю я ему.
Он смотрит на меня сверху вниз.
— Что?
— Своей внешностью. Ты взял красоту матери и способность отца выглядеть устрашающе, даже когда улыбается.
Будто он не замечал этого раньше, он щурится, снова глядя на фото. Закончив, он медленно выдыхает и кладет фото в сейф.
— Жаль, что он был гребанным лжецом, — бормочет он.
Я хмурю брови.
— Твой отец?
— Ага. В тот день, когда мы взяли Влада, он щедро поделился информацией о том, что мой отец трахал кого-то за спиной матери. — Он замолкает на минуту, а затем усмехается. — Жену Дмитрия, из всех людей.
Я чувствую его боль, возможно, больше, чем он думает. Узнать, что твой отец — не тот человек, которым ты считал его всю жизнь, — горькая пилюля. Это заставляет сомневаться во всем остальном, потому что если то, в чем ты был так уверен, оказалось ложью, как можно быть уверенным в чем-то еще в жизни?
— Я понимаю, — говорю я ему. — Это очень хреново с его стороны.
— Ты даже половины не знаешь, — говорит он, качая головой.
Я пожимаю плечами.
— Не знаю, но я здесь, чтобы выслушать, если хочешь рассказать.
Его взгляд встречается с моим, и минуту мы просто стоим,
