Ирландские чудные сказания - Джеймс Стивенс

— Все это славные реки. — Таков был ответ. — Все они — при славных богах.

— Но почему выбрал ты эту реку из всех?

Финегас улыбнулся ученику.

— Что хочешь тебе расскажу, — отозвался он, — расскажу и про это.

Фюн сел у ног доброго учителя, руки его рассеянно перебирали высокую траву, и слушал он, развесив уши.

— Было мне предречение, — начал Финегас. — Один многомудрый предсказал мне, что выловлю я Лосося Знания23 в водах Бойн.

— И что тогда? — увлеченно спросил Фюн.

— Тогда я обрету Полное Знание.

— А дальше? — не унимался юнец.

— Что же может быть дальше? — отбрил поэт.

— В смысле, что бы ты сделал с Полным Знанием?

— Веский вопрос, — с улыбкой заметил Финегас. — Я бы ответил тебе, владей я Полным Знанием, — но не прежде. Что стал бы ты делать, мой милый?

— Я сочинил бы стихотворение, — воскликнул Фюн.

— Я тоже так думаю, — сказал поэт, — так было б и надо.

В благодарность за наставления Фюн взялся прислуживать учителю в доме его и, возясь по хозяйству — нося воду, разжигая огонь и укладывая тростник на пол и на лежанки, — раздумывал над всем, чему поэт его научил, и мыслил о законах метра, лукавстве слов и о нужде в ясном, отважном уме. Но и в тысяче собственных мыслей помнил он о Лососе Знания столь же ярко, как и наставник его. Фюн уже преклонялся пред наставником за ученость его, поэтический дар и по сотне других причин; но, глядя на Финегаса как на предреченного поглотителя Лосося Знания, Фюн преклонялся пред ним едва ль не за гранью меры. Само собой, наставника он и любил при этом не меньше — за его неколебимую милость, за терпение и за готовность вразумлять — и за это уменье.

— Я многому у тебя набрался, милый наставник, — благодарно промолвил Фюн.

— Все, что есть у меня, — твое, коли способен ты взять, — ответил поэт, — ибо все, что в силах ты взять, — тебе можно, но не более. Бери потому в обе руки.

— Может, ты поймаешь лосося, пока я рядом, — с надеждой рассуждал юнец. — Великое же будет событие! — Ис восторгом вперялся Фюн вдаль, над травами, в грезах, какие ведомы мальчишескому уму.

— Будем о том молиться, — пылко ответил Финегас.

— Вот в чем вопрос, — продолжил Фюн. — Как этот лосось набирает мудрость во плоть себе?

— Над тайным омутом в тайном месте нависает орешник. Орехи Знания падают со Священного Куста в омут, плавают в нем, и лосось ловит их ртом и съедает.

— Было б едва ли не проще, — предположил юнец, — найти Священный Орешник и съесть те орехи прямо с куста.

— Не очень-то просто24, — сказал поэт, — но все равно не так: этот куст можно найти, лишь зная о нем, а знание это можно добыть, лишь съев орехи, а орехи можно добыть, лишь съев лосося.

— Дождемся лосося, — промолвил Фюн в ярой решимости.

Глава десятая

Жизнь для него продолжалась по кругу безвременного времени, где дни и ночи будничны, но исполнены увлечения. Всякий день и вливал в тело Фюна силу, и пополнял ум его знанием, а всякая ночь запечатывала и то и другое, ибо ночью закрепляем мы то, что собрали за день.

Поведай он о тех днях, рассказал бы о череде трапез и снов — и о бесчисленных беседах, из которых ум его то и дело ускользал в свое уединение, где в просторных сумрачных пространствах колыхался он, плавал и отдыхал. А затем вновь возвращался Фюн, и в радость было ему догнать мысль, что неслась дальше, и восстанавливать для нее всё сущее, что пропустил он. Но такие дремотные вылазки позволять он себе мог нечасто: наставник был слишком опытен, чтоб допускать подобные светлоликие, ясноглазые отвлечения, и, как друидки когда-то хлестали Фюна по пяткам, гоняясь за ним вокруг дерева, так же и Финегас гонял его ум, требуя смысла от вопросов Фюна и понимания — от его ответов.

Задавать вопросы может сделаться ленивейшим и вялейшим занятием ума, зато, если требуется разгадать загадку, какую сам же и задал, приходится размышлять над вопросом внимательно и преподносить его с точностью. Ум Фюна выучился скакать по полю куда более изрытому, чем то, по какому гонял Фюн зайчих. А когда ставил он вопрос и давал на него ответ, Финегас брался за дело и прояснял Фюну, что вопрошание скверно подано или же где ответ двинулся в обход, чтобы Фюн понял, в каком порядке славный вопрос дорастает до славного ответа.

Однажды, чуть погодя после изложенного разговора, Финегас пришел туда, где был Фюн. В руках у поэта была неглубокая корзинка из лозы, а на лице выражение одновременно победное и угрюмое. Он, разумеется, был взбудоражен, но и печален, и, покуда смотрел на Фюна, глаза его переполнились добротой, и мальчишка растрогался, но все же были очи наставника и грустны, из-за чего Фюн едва не расплакался.

— Что случилось, учитель? — спросил встревоженный мальчик.

Поэт поставил корзинку в траву.

— Посмотри в корзину, сынок, — сказал он. Фюн поглядел.

— В корзине лосось.

— Тот Самый Лосось, — промолвил Финегас с великим вздохом.

Фюн подпрыгнул от восторга.

— Я счастлив, учитель, — вскричал он. — Как же я рад за тебя.

— И я рад, родная душа моя, — согласился учитель.

Но, сказав это, опустил он лоб на ладонь и надолго умолк, ушедши в себя.

— Что теперь надобно сделать? — спросил Фюн, глядя на превосходную рыбу.

Финегас поднялся с места, где сидел подле корзины.

— Я скоро вернусь, — сказал он с натугой. — Пока меня нет, зажарь лосося, чтобы готов он был к моему возвращению.

— Пожарю, конечно, — сказал Фюн.

Поэт посмотрел на Фюна — долго, серьезно.

— Ты не отъешь нисколько от моего лосося, пока меня нет? — спросил он.

— Ни малейшего кусочка, — ответил Фюн.

— Верю, что так и будет, — пробормотал учитель, повернулся и неспешно двинулся по траве, в заросли на кряже.

Фюн приготовил лосося. Хорош он был, соблазнителен, вкусен, пока коптился на деревянной тарелке среди прохладной зеленой листвы; таков же он был и для Финегаса, когда он вернулся из-за кустов и уселся в траву на пороге лачуги. Он смотрел на рыбу не только глазами. Он смотрел на нее всем сердцем, душою в глазах, а когда повернулся глянуть на Фюна, мальчишка не понял, к рыбе была любовь в тех глазах или к нему. Но все же понял он, что великий миг для поэта настал.

— Итак, — молвил Финегас, — объел ли ты меня все