Ямато-моногатари - Данила Носаев

закричал, по берегу заметался. И тут оба кавалера, что за ней ухаживали, в одно и то же место кинулись за ней. Один схватил ее за рукав, другой схватил за ноги, так все и утонули. Отец в горе вытащил их тела на берег, причитал он, плакал и похоронил дочь. Родители обоих юношей явились. Рядом с ее могильным холмом сделали еще могилы, а когда стали хоронить, отец того, что из страны Цу, сказал: «Кто из той же стороны, того и хоронить вместе с ней. А тот, что из другой, как же можно его в той же земле?» [391] . И когда он воспротивился, отец того, что из Идзуми, нагрузил на корабль землю из провинции Идзуми, привез сюда же и в конце концов похоронил сына. И вот, говорят, могила девушки стоит в середине, а слева и справа – могилы юношей.

В старину это было, изобразили все это на картине и поднесли императрице [392] , ныне уже покойной, и все придворные на эту тему слагали стихи будто бы от их имени. Исэ-но миясудокоро [393] (за юношу):

Кагэ-то номи

Мидзу-но сита-нитэ

Ахимирэдо

Тама наки кара ва

Кахи накарикэри

Лишь тенями

Под водой

Встретились мы.

Но тело без души —

Какой от него прок? [394]

От имени девушки одна принцесса [395] :

Кагиринаку

Фукаку сидзумэру

Вага тама ва

Укитару хито-ни

Миэн моно ка ва

Беспредельно

Глубоко погрузившаяся

Душа моя

С тем, кто так поверхностен,

Разве встретиться может?

Еще Исэ-но мия (за юношу):

Идзуку-ни ка

Тама-во мотомэн

Ватацууми-но

Коко касико то мо

Омохоэнаку-ни

Где же мне

Душу ее найти?

Широкое море —

Здесь она или там?

И этого мне не понять.

Хёэ-но мёбу [396] :

Нука-но ма мо

Моротомо-ни то дзо

Тигирикэру

Афу то ва хито-ни

Миэну моно кара

И в могиле

Вместе быть

Поклялись,

Ведь наши встречи людям

Не видны там [397] .

Итодокоро-но бэто [398] :

Катимакэ мо

Накутэ я хатэму

Кими-ни ёри

Омохи курабу-но

Яма ва коютомо

Победителя и побежденного

Так и нет – вот чем кончилось,

Хоть в любви к тебе

Состязались мы,

Гору «Состязание» переходя.

От имени девы еще при жизни:

Афу кото-но

Катами-ни уфуру

Наётакэ-но

Тативадзурафу-то

Кику дзо канасики

Быть коромыслом

И нести корзины

Шелестящему бамбуку

Так трудно —

Узнала я об этом и грущу [399] .

И еще:

Ми-во нагэтэ

Аваму-то хито-ни

Тигиранэдо

Укими ва мидзу-ни

Когэ-во нарабэцу

Расставаясь с жизнью,

Все же встретиться с тобой —

Такой клятвы я не давала.

Но бренное мое тело

На воде показалось [400] .

Еще за одного из юношей:

Онадзи э-ни

Суму ва урасики

Нака нарэдо

Надо вага-то номи

Тигирадзарикэму

В одном потоке [с тобой]

Жить отрадно.

Но все же

Отчего ты не мне одному

Клятвы давала? [401]

В ответ дева:

Укарикэру

Вага минасоко-во

Охоката ва

Какару тигири-но

Накарамасикабэ

Печальное

Тело мое на дне.

Ах, если бы

Такой клятвы

Я не давала! [402]

Еще за другого юношу:

Вага то номи

Тигирадзу нагара

Онадзи э-ни

Суму ва урэсики

Мигива то дзо омофу

Хоть не мне одному

Ты клялась,

Все же в одном потоке [с тобой]

Жить – отрадной такая судьба

Представляется мне [403] .

И вот вокруг могилы этого юноши построили ограду из благородного бамбука, положили с ним вместе охотничье платье – каригину, хакама, шапку эбоси, пояс, а также лук, колчан и меч и похоронили. А у другого родители, видно, беспечные были и ничего такого не сделали. Имя же этой могиле – «могила девы» – так ее назвали.

Один путник заночевал как-то у этой могилы и услышал голоса, будто кто-то ссорится. Странным это ему показалось, стал разузнавать, говорят ему: «Ничего такого [здесь раньше] не случалось». Подивился он этому, снова лег там спать, и вдруг вышел перед ним какой-то юноша, весь залитый кровью, преклонил колени и говорит: «Меня мучает враг, и я в тоске. Одолжите мне ненадолго ваш меч, я отомщу недругу!». Испугался странник, но меч дал. Потом подумал, что, может, это ему приснилось, но, смотрит, и правда, меча у него нет. Немного погодя прислушался: как прежде, будто какая-то ужасная ссора. И вот вскоре появляется перед ним тот же человек в большой радости и говорит: «Благодаря вам я убил того, кто долгие годы был мне ненавистен. Отныне и впредь я буду охранять вас» – и рассказал всю свою историю с самого начала. Очень не по себе было путнику, но любопытным ему все это показалось. Расспрашивал он, тот ему отвечал, а как ночь перешла в рассвет, глядь – перед ним нет никого. Осмотрелся утром, а у подножия холма кровь течет. И на мече тоже кровь. Очень странная эта история, но записана она так, как ее рассказывают.

148

Был один человек, который построил себе дом в провинции Цу, в окрестностях Нанива. Долгие годы жил он с женой в любви и согласии. Оба они были не низкого происхождения,

но со временем им становилось все труднее, жилище обветшало, прислуга по одному разбежалась в более богатые дома, так они и остались вдвоем. Но раз они были не из простых, то и не стали наниматься никому в услужение, но очень горевали, печалились и говорили между собой: «Как невыносимо тяжело все это». Муж: «Никуда я не могу уехать, когда положение твое так ненадежно!» Жена: «Куда же уйду я, оставив своего супруга!» Так только переговаривались они, но однажды муж сказал: «Ничего не поделаешь, придется мне все же уезжать. Сердце мое сжимается от жалости, что в твои юные годы так тебе жить пришлось. Отправляйся в столицу и поступи к кому-нибудь в услужение. Если дела твои пойдут хорошо, вызови меня. Если мне удастся жить как люди, я сразу же сообщу тебе». Плача, обменялись они клятвами. И жена поехала в столицу искать помощи у родственника. Никакой особой цели путешествия у нее не было, и, приехав, она поселилась в доме своего спутника и очень печалилась там о муже. Во дворце перед домом во множестве рос мискант. Подул ветер, она вспомнила о далекой стране Цу, подумала: «Что-то с ним теперь будет?» – и в грусти сложила:

Хитори ситэ

Ика ни сэмаси то

Вабицурэба

Соётомо маэ-но

Оги дзо котафуру