Старец Ефрем Филофейский - Моя жизнь со Старцем Иосифом

Однажды Старец написал письмо своему прежнему послушнику, отцу Ефрему, уехавшему в Волос. Вскоре после этого Старец почувствовал некое изменение в своей душе по отношению к нему. Он ощущал сильную любовь, и часто образ отца Ефрема возникал в его мыслях. Старец его мысленно обнимал, недоумевая при этом: «Что бы это значило? Или добрый мой сын каким-то образом сильно заботится о нас, или что-то другое с ним происходит».

И вот прошло немного времени, и Старец получил письмецо от отца Ефрема вместе с посылкой. Тогда Старец понял, в чем было дело. После этого он написал: «Я удивляюсь умным утешительным и известительным движениям Всемудрого Бога, как скоро посылает Он весть, когда у другого случается изменение! Духовный союз, невидимое общение, обмен любовью, Божие извещение. Нет ничего слаще и радостнее, чем разумевать Божии движения». [162]

Глава девятая. БЛАГОСЛОВЕННАЯ ОБЩИНА

Мы были благословенной общиной, центром которой являлся светлый и многоопытный Старец Иосиф, направлявший наши души прямо ко Христу. Наша община была подобна маленькому общежительному монастырю. Старец очень хвалил киновийный образ жизни. Он нам рассказывал о некоторых общежительных монастырях, славившихся духовной жизнью. Он не осуждал особножительные монастыри, но очень хвалил киновийный чин и те обители, которые он знал и посещал в молодости. Он нам говорил, что если у общежительного монаха есть рукоделие, есть возложенное на него послушание, есть церковь, в которой все готово для службы, есть готовая трапеза и все нужды его удовлетворены, то такому монаху, когда он оказывает совершенное послушание и подчинение общежительным правилам, спасаться весьма удобно.

Отец Харалампий

Харалампий прибыл на Святую Гору 13 сентября (по нов. стилю) 1950 года и на следующий день пришел навестить старца Арсения, своего дядю и крестного. Ему тогда был сорок один год. Сам он о своих первых днях на Афоне рассказывал так:

«Я сбился с дороги и, вместо того чтобы идти вверх на гору, вышел к Каруле. Пришлось возвращаться назад, а был я с грузом.

Пока я поднимался, солнце стало заходить. Я шел по тропинке наверх и время от времени звал отца Арсения. Наконец я услышал голос: „Иди сюда! Выходи сюда!“ Меня ждали. Увидев отца Афанасия, босого, без скуфейки, в латаной рясе, спавшего на каком-то мешке и поднявшегося мне навстречу, я вздрогнул: „Что это за монахи?“ Я растерялся. „Это такой у меня теперь будет монашеская жизнь?“ — начал я задаваться вопросом. „Пойдем, пойдем! — сказал отец Афанасий. — Пойдем, я тебя отведу. Ты к Старцу? К отцу Арсению?“ Я, глядя на босого отца Афанасия, пришел в отчаяние.

Привел он меня к Старцу. Разговаривали мы с ним недолго. Я был очень уставшим и голодным.

— Ты сегодня ел? — спросил он меня.

— Нет, ничего не ел, — ответил я. — Я сегодня должен был поститься до девятого часа. Вышел утром и вот, заблудился.

В такие дни я не ел до захода солнца, у меня было такое правило: по средам и пятницам днем я не ел. Старец что-то приготовил, и мы поели. Во время разговора он спросил:

— Чем ты занимался в миру?

— Да я и сам не знаю, чем занимался. Старался что-то делать, исполнял все свои обязанности. В молодости познакомился с одним старчиком, отцом Илией. Он меня спас. Он меня приучил к четкам, приучил служить по ним все службы, вечерню, повечерие, где бы я ни был, в поле или дома. Он был беженцем из России, жил там в одном монастыре, этот монастырь разрушили, а монахов убили.

— Он имел умную молитву?

— Я не знаю, имел ли он умную молитву, но днем и ночью он творил про себя Иисусову молитву. И еще мне рассказывал старец Илия, как, будучи в монастыре, он извещал своего игумена о том, что кто-то к нему идет, за два часа до прихода гостей: „Старче, к Вам идут по такому-то делу“. Игумен говорил: „Откуда ты знаешь?“ „Да вот, Старче, я их как будто вижу. Один — русый, а другой — черноволосый. Я их как будто вижу издалека“.

— Он тебя спас, — сказал Старец. — И та молитва, которую ты творил, спасла тебя.

— Я, Старче, пришел повидать вас и старца Арсения. Побуду немного с вами, затем поеду в Афины, а оттуда — на Эгину.

— Никуда ты не поедешь, — сказал Старец Иосиф.

— Нет, Старче, я останусь дней на двадцать, ну, на месяц, а затем поеду в Афины.

— Ладно-ладно, посмотрим.

В первую ночь Старец дал мне поспать. На вторую ночь, когда мы проснулись, Старец сказал, чтобы меня испытать:

— Мы здесь живем очень сурово. Не думаю, что ты так сможешь.

— Я попробую, Старче.

— Твой дядя делает три тысячи поклонов каждую ночь. Ты так сможешь?

— Попробую, Старче.

— Отец Арсений, забирай его, и ступайте делать каждый по три тысячи поклонов. Посмотрим, сколько поклонов он сделает.

Начали мы делать поклоны. Отец Арсений закончил первым. Мне оставалось еще пятьдесят поклонов. Я их закончил и меня снова позвал Старец. Пришел я к нему мокрый от пота, хоть выжимай.

— Ну как тебе, Харалампий? Выдержишь?

— Так будет и дальше?

— А что такое? — поинтересовался Старец.

— Я помру, если так будет каждую ночь.

Позже Старец мне сказал:

— Я тебя испытывал. Ты не будешь делать по три тысячи поклонов, но будешь делать шестьсот каждую ночь.

Так я два-три года делал по шестьсот поклонов. И это не казалось мне чем-то особенным.

Первые ночи в общине Старца Иосифа диавол проявлял такое бешенство по отношению ко мне, что не давал ни уснуть, ни молиться. Я ложился спать — а передо мной диавол тут как тут. То как собака, то как человек, то как лев. Я от страха поднимался и молился. На следующий день после бессонной ночи я не мог толком ничего делать, не мог молиться.

Когда Старец спросил, как у меня дела, я ему рассказал, что происходит.

— И что ты делал? — спросил Старец. — Может быть, ты из-за страха поднимался и молился?

— Да, Старче.

— Так он тебе не давал спать, и теперь ты не можешь работать и молиться. Если он подступает с одной стороны, ты перевернись на другой бок. Перекрестись, повернись на другой бок, и он уйдет. Не обращай на него внимания. Ты научишься с ним воевать и затем даже замечать его перестанешь.

Так и произошло в действительности. После второй ночи Старец начал постепенно наставлять меня. Через неделю я обрел такое утешение, что все вокруг меня благоухало, куда бы я ни пошел.

Прошла неделя после моего прихода, и Старец сказал мне:

— Ступай туда, на ту горку, там стоит одна чудесная каливка. Когда ты туда вскарабкаешься, сразу ее увидишь. Тебе там будет очень хорошо.

Я подумал, что там какой-то ухоженный домик. Но что же я увидел, когда пришел? Одной стеной служила скала, дверь из досок, внутри делаешь только два шага и головой бьешься о скалу. Старая деревянная кровать, одеяло и подушка, набитая соломой. Слева и справа — земля, а в стенах — множество дыр, в которые могли заползать змеи. Стал я себе говорить: „И это Старец назвал „прекрасной каливкой“? Ничего себе „прекрасная“! Разве это вообще жилье?“ Так я подумал пять-шесть раз. Затем — давай молиться шесть часов непрестанно. Наконец начался плач, целый час я проплакал. Я умолял Бога и благодарил Бога. Я умолял его простить самого последнего человека. А ведь до этого я думал, что занимаюсь чем-то важным в миру. В какой прелести был я, считая так и бегая туда-сюда. А теперь днем и ночью я воюю и не могу привести себя в порядок. Я благодарил Бога за то, что Он привел меня сюда. И после этого со мной произошло некое изменение. Вот это да! Я глядел на келлию, и мне не хотелось оттуда уходить! Такой прекрасной она мне казалась. Вечером я смотрел на небо, на море и не мог удержать слез.

Утром Старец пригласил меня к себе в келлию.

— Ну, как там у тебя?

— Хорошо, Старче, очень хорошо! Сначала, лишь только я увидел эту каливку, с землей и дырками в стенах, я несколько раз сказал: „Что мне Старец говорит „прекрасная“? Разве это жилище? Сюда змеи заползают“. Но затем я начал молиться. Боже мой! Некое утешение, некий невыразимый мир, радость и слезы. Я начал молиться обо всех своих врагах. В конце концов мне не захотелось оттуда уходить. Как ты мне сказал, так и получилось.

— Дитя мое, — стал говорить Старец, — вот это и есть монашество. Когда приходит Бог в твою душу, все вокруг хорошо, все прекрасно! А когда нет Бога, все вокруг не так, все криво.

Через восемь или десять дней моей жизни там я снял мирскую одежду и надел иноческую.

На девятый день у Старца в скиту был престольный праздник святой праведной Анны. Мы пошли на праздничную службу. Когда мы зашли в церковь и я услышал песнопения, мне показалось, что они нисходят с Неба. Мне не доводилось слышать в миру таких песнопений. У нас были певцы в миру, но то, что я слышал здесь, было несравненно прекраснее. Вернувшись, я сказал Старцу: