Владимир Серкин - Шаманский Лес

Меня же привлекало именно длительное однообразие. На второй-третий день я сообразил, что можно много часов копать «лишь телом», а мыслями, душой «улететь» и от этой работы, и от сразу опостылевшей службы. Со стороны казалось, что солобон (Первые полгода в батальоне солдата называли солобоном, вторые полгода — молодым, третьи — черпаком, последние — дедом) добросовестно роет землю и полностью этим поглощен, а на самом деле я в воображении общался с родными и друзьями, мечтал, любил, строил планы, решал задачи, писал стихи и рассказы. «Возвращался» на свой участок лишь несколько раз в день, когда попадался особо «сложный» камень, особо «хитрое» сплетение проводов и труб и, когда привозили обед. Так проходил-пролетал очередной день службы из моих 747 (Из-за постоянных разногласий, споров и конфликтов с офицерами мне пришлось 17 дней «тянуть макаронку», то есть прослужить на 17 дней больше положенных двух лет. Обычный расчет офицеров на то, что оставшихся в роте одиночек-макаронщиков будут избивать солдаты из последующих призывов в моем случае не оправдался: я никогда не бил солобонов и молодых, наоборот, заступался за них), и перед сном я вычеркивал его в календарике.

Скоро офицеры, прапорщики и даже сержанты привыкли к моей «добросовестности», отправляли с суточным пайком (две булки хлеба и банка тушенки) на самые дальние участки, где меня никто не беспокоил. После первых конфликтов не беспокоили меня и старослужащие, которым казалось, что я работаю уникально тяжело и интенсивно. За час-полтора я тщательно размечал «шнуркой» (шпагатом) «траектории» траншей, и на участке оставалось лишь копающее тело. В перекурах, которые я устанавливал сам, варил молодую кукурузу с полей и немного «тряс» (Два-три яблока или груши за день и всегда из разных садов. Больше не нужно было, так как все и так «принадлежало мне» и ждало завтра) сады окрестных деревушек.

За лето поздоровел, успокоился после университетских приключений, приведших к отчислению, выстроил четкие планы на будущее, сочинил кучу уникальных писем знакомым женщинам и несколько среднекачественных стихов для советских журналов. В конце лета даже стал заучивать слова из англо-русского словаря и решать в уме задачи по аналитической геометрии. Когда в сентябре все траншеи были выкопаны, мне понадобилась неделя, чтобы психологически «вернуться» к суровой ротной действительности и как-то научиться нужной по работе на новом «объекте» специальности (кровельщик).

В феврале 2004, перечитывая записи разговоров с Шаманом, я долго размышлял, как это у него коптильня «сама строится моими действиями». Это помогло вспомнить, что и у меня летом 1977 траншеи «сами копались моими действиями». Возможно, что я тогда находился в состоянии, близком к состоянию Шамана во время строительства. Все же должен отметить и разницу:

1. Шаман вообще ни о чем не думает в этом состоянии, а я интенсивно мечтал.

2. Шаман живет так добровольно сутками и годами (сам определяет ситуацию), моя же ситуация была вынужденной (адаптивной) и временной (по несколько часов).

3. Шаман делает так для того, чтобы быть в «потоке мира», я делал это чтобы «отрешиться» от службы. При этом понимаю, что тоже иногда «попадал в поток мира».

«Экстремал»

21.07.98

Как я уже писал, некоторые элементы поведения Шамана (пугали?) настораживали меня. Шаман расчетлив, рационален и скрупулезен, но иногда ведет себя так, что многие посчитали бы его полным фаталистом или, как сегодня говорят, «отъявленным: отморозком». Рефлексивная работа над некоторыми из страхов помогла мне трансформировать часть из них в небольшие исследовательские программки. Так было, например, во время плаваний на знаменитом парусном шлюпе Шамана. Нижеприведенный диалог записан после перехода от полуострова Кони к острову Завьялова.

—   Почему нет спасательных жилетов?

—   Зачем в Охотском море? (Магаданскому читателю ответ вполне понятен, но людям из более теплых краев следует пояснить, что в Охотском море даже в разгар лета обычный человек не проживет в холодной воде более 10-15 минут. Такое время почти все могут продержаться и без жилета)

—   Ну, как шанс для борьбы.

—   »Бороться» лучше заранее.

—   Как это?

—   Учитывать и предвидеть погоду, волну, обеспечивать выживаемость шлюпа...

—   Никогда не оказывался в воде?

—   Несколько раз.   

—   Как выжил?   

—   Раз браконьеры успели; раз близко от берега — смог доплыть; раз выбрался на дно перевернутой лодки, под которым остался воздух, и пролежал почти день.

—   Всего три раза?

—   Падений с льдин или скал возле берега, когда можно сразу вылезти, не считаю.

—   Ну, ты — отморозок.

—   Отморозок — ты. Лезешь в полынью просто так, вообще без нужды.

—   Не просто так. Сначала стараюсь разогреться. Потом опыт. И всегда хорошо продумываю еще до прыжка, как вылезти назад. Это — моржевание.

—   Падение с льдины не опаснее моржевания. Все зависит от отношения.

—   Опаснее. В зимней неуклюжей одежде, которая еще и намокает. Такого опыта у «моржей» нет.

—   Потренируйся в одежде, вот и будет опыт.

16.01.05

С годами я убедился, что Шаман вовсе не собирается где-нибудь случайно погибнуть. Его отношение к жизни и смерти нельзя не только назвать наплевательским, но, напротив, он относится к этому гораздо серьезнее большинства людей.

Некоторые «ужасные трюки» Шамана вроде перевозки (дрейфа) на льдинах по ветру бревен и других громоздких вещей или спусков скольжением по ледникам сегодня уже не кажутся мне опасными. Весенний дрейф, например, оказывается, применим только в закрытых лагунах, из которых льдину вряд ли может вынести, и она почти неминуемо будет прибита к берегу господствующими ветрами. Дрейфу можно помочь шестом или можно поспать-позагорать на льдине, лежа на туристическом коврике. «Отмороженный» спуск по снежным языкам с крутых склонов оказался после небольшой тренировки с палкой, выполняющей роль руля и тормоза, полностью регулируемым и по скорости, и по направлению. Опасно все это лишь без подготовки.

Возник обратный вопрос.

—   Вообще когда-нибудь рискуешь?

—   Все рискуют, даже переходя улицу.

—   Я не об обыденном уровне, а большей степени опасности.

—   Одному на побережье всегда опаснее. Приступ болезни, снимаемый в городе уколом, здесь может оказаться смертельным. То же — травмы.

—   А кроме бытового риска?

—   Полного контроля не будет никогда. Но у меня его больше, чем у простого человека.

—   Как этого делаешь?

—   Стараюсь предвидеть последствия, не испытывать зря ситуацию на прочность, не раздражать Духов местности, быть в потоке. Словами трудно описать.

—   Это требует дополнительных затрат энергии?

—   Наверное, хотя я давно привык.

—   Оправданно ли?

—   Смотря, как собираешься умереть. 

—   Как?

—   Лучше сказать не «умереть», а «перейти».

—   Куда перейти?

—   В царство мертвых, мир предков, загробную жизнь. Хоть горшком назови.

—   Как-то ты слишком без уважения.

—   Уважение — не в придыханиях и восклицаниях, а в реальной подготовке.

—   Как это?

—   Если тебе все равно, как умереть, ты к этому не готовишься, хотя можешь много говорить, например, об уважении. А с уважением слова не столь важны, как реальная подготовка.

—   Ты собираешься умереть определенным образом?

—   Да.

—   Будешь самоубийцей?

—   Это вряд ли.

—   Но ведь не мы выбираем время, место и способ.

—   Mors serta, hora inserta. (Смерть определена, час не определен (лат.))

—   Да понятно, в университетах обучались.

—   Мы можем выбирать или строить начало матрицы перехода.

В этот момент я исцытал нечто сравнимое с мгновенным мысленным катапультированием вверх и возвращением в ситуацию. Казалось, я привык уже к тому, что Шаман весьма образованный человек. Годы жизни в Ярославле (2000-2004) сделали его и очень современным. Но на побережье возле костра непоколебимо спокойный Шаман с его неторопливыми четкими движениями, длинными паузами и простой чеканной речью настолько создавал образ древней мудрости, что обыденно употребленная им, в общем вполне к месту, современная терминология резко переворачивала восприятие.

—   Как же ты резко выходишь из образа терминологией.

—   Не я. Это твой образ меня упрощен.

—   Знаю.

—   Ты тоже многих вводишь в подобное состояние.

—   Знаю. (Хохочем)

Секс — наркотик

16.07.2000

Жить на побережье — много работать физически. Постоянно собирать, пилить и колоть дрова. Даже летом, если поленишься засветло, встанешь в два-три ночи от холода и будешь искать дрова в темноте. Если живешь долго, нужно начинать охотиться и ловить рыбу, постоянно чинить домик или печь, чистить все от сажи и нагара. Любая мелочь более энергозатратна, чем в городе: набрать чайник — выйти на мороз и набивать его снегом, да еще захватить снег в пакете, так как даже хорошо набитый снегом чайник, дает лишь полчайника воды; стирка или помывка — воду нагреть...