Дмитрий Шишкин - Возвращение красоты

Тут стали у меня допытываться: кто я и откуда, а я молчу… Не хочу домой, и все. Решила остаться в поезде, помогать раненым… Так мы Новосибирск и проехали… ночью, кажется. И дальше поехали… Наконец добрались до Красноярска, и здесь решили меня все-таки сдать в милицию. И вот врач эта, которая ухо зашивала, ведет меня по городу и плачет. «Я, — говорит, — из-за тебя на поезд опоздаю… и откуда ты навязалась на мою голову». Идет быстро, я за ней едва поспеваю, и вдруг — остановились…

Я как малявка первым делом вижу перед собой ноги: мужские… без носков, в парусиновых туфлях поношенных, дальше — брюки холщовые из самой простой, грубой ткани, а сверху такая рубаха… знаете, как Толстой носил, и перепоясана веревочкой плетеной. Борода и волосы седые, помню, обстрижены как-то грубо, небрежно… Видно, что не до парикмахерской человеку… Вот это, как выяснилось позже, был святитель Лука… Валентин Феликсович Войно-Ясенецкий — известный теперь святой, архиерей и хирург. А тогда оказалось, что докторша моя — его ученица и они не виделись давно, так что обнялись и давай плакать… Столько, видно, накопилось в душе, что только слезами и выскажешь…

Вообще, первое, что меня поразило, — это его глаза: грустные такие, страдающие. И еще, он как-то все время озирался, точно боялся, что его сейчас отругают, накажут за что-то. И мне вдруг его так жалко стало, что я возьми и ляпни:

— Дедушка, может, у тебя зубки болят?

Он улыбнулся и ответил:

— Да нет, девочка, не зубки у меня болят…

Ну, потом спутница моя объяснила святителю ситуацию, а он и говорит: «Так я как раз иду отмечаться в милицию, я ведь ссыльный и часто туда хожу, так что давай я девчушку отведу, а ты беги уже на поезд. Не опоздай…». Врачиха моя обрадовалась, поблагодарила Валентина Феликсовича и побежала обратно, а мы пошли дальше… в милицию.

А мне домой, как я уже сказала, ну никак не хотелось… У меня вообще с мамой отношения не ладились… такая, знаете, детская ревность. Мама сестренку младшую родила, ну и все внимание ей уделяла, а мне обидно… Присматривали за мной больше бабушка с дедушкой… но и к ним мне не очень хотелось возвращаться.

А святитель Лука тем временем все у меня обстоятельно так расспрашивает по дороге, и, знаете… я руку его запомнила… такую большую, теплую… И так мне его за эту руку держать уютно, что вот так бы и прижалась щекой… С самого начала я ему как-то доверилась. А он меня сразу стал называть Юлочкой и называл так уже все время.

И вот мы подошли к опорному пункту, а я уперлась и дальше идти не хочу. Тогда Валентин Феликсович мне говорит: «Ты, Юлочка, не бойся, я тебе даю слово, что насильно тебя в милицию не сдам… Давай так сделаем. Ты посиди здесь во дворе, подумай пока, а я пойду отмечусь и вернусь. И если ты захочешь домой, то мы тебя отправим, а если нет — так и нет. Не бойся, я тебя не обману».

Ну вот, оставил он меня на скамейке во дворе милицейского участка, а сам зашел внутрь. А я все же насторожилась и думаю: вдруг он выйдет сейчас с милиционером, и загребут меня как миленькую… Ну и спряталась за кустами.

Святитель Лука выходит, оглядывается, а меня нигде нет. Потом увидел и говорит с укором: «Юлочка… Ай-ай-ай… Как же тебе не стыдно… Не поверила… Я ведь тебе слово дал. Ну что, не надумала домой ехать?». Я насупилась и только головой мотаю. Он вздохнул и говорит: «Ну ладно, возьму тебя с собой, в госпиталь… А там что-нибудь придумаем». Взял за руку, и мы пошли…

А святитель тогда был назначен главным хирургом Красноярского края, но в то же время оставался ссыльным и жил прямо-таки в нищете. Никакой зарплаты ему, естественно, не полагалось… пайков тоже, а жил он знаете где?.. Вот подошли мы с ним к госпиталю, а там одни ступени ведут наверх, в фойе, а другие вниз — в подвал, и возле этого спуска, как сейчас помню, звонок и табличка на стене: «Дворнику звонить здесь». То есть святитель жил в каморке дворника. Такая небольшая комнатушка, кровать, стол, стул, топчанчик еще был… иконы в углу, перед ними лампадка теплилась, а за окном… А за окном обратная сторона деревянных ступеней парадного входа… то есть, понимаете, у него окно было как раз под крыльцом… вот так он и жил.

Первое, что меня поразило, — это как почтительно к нему обратилась пожилая женщина, санитарка. Как я сейчас понимаю, она взяла у него благословение, а тогда меня просто потрясло, как она, сложив руки лодочкой, поцеловала руку святителя, а он перекрестил ее склоненную голову. Я такого в жизни не видела…

Потом Валентин Феликсович вымыл руки, надел чистый халат, который ему принесла эта женщина, водрузил на голову белый колпак… И таким святитель показался мне величественным и красивым, что и я попросила его меня благословить. Он обрадовался, обхватил мою голову, поцеловал, перекрестил. И знаете, точно светлее стало на свете!

Тем временем его поторопили, и он, повернувшись к санитарке, сказал: «Позаботьтесь, пожалуйста, о девочке, накормите ее, оденьте…».

И вот эта женщина повела меня в комнату, где было много полок с бельем и больничной одеждой. Там она выбрала халат поменьше, скроила по мне и стала его сметывать и строчить на машинке. А пока шила, все рассказывала, с кем меня свела судьба: «Валентин Феликсович — хирург от Бога. Он такие операции делает, которые никто не умеет делать: кости, суставы из осколков складывает, молитвы читает — и они срастаются. Знаешь, как его больные любят, — словами не передать!.. Да и мы все — врачи, санитары, медсестры — считаем его помощником Бога на земле».

Вот так я поселилась в госпитале и жила прямо в каморке у святителя Луки…

Он тогда много оперировал, жутко уставал, случалось часто, что и ночью поднимали его… но когда у него выдавалось время, он со мной много разговаривал. Жаль, я маленькая тогда была… ну восемь лет, что тут скажешь… Почти ничего не помню… Помню только, как мне хорошо с ним было… спокойно, радостно.

Все расспрашивал про маму, про папу… И вот я ему сказала как-то:

— А я с мамой не дружу…

Он так вздохнул и говорит:

— Ну, бывает…

Вообще, он не старался меня как-то специально «воспитывать». А вот про папу своего я рассказывала с восторгом. Папа у меня был начальником финотдела в Магаданском НКВД. Можете себе представить?.. Ну, я тогда не понимала, конечно, ничего и иногда говорила ему с гордостью:

— Папка, ты у меня чекист!

А у него лицо темнело тогда, глаза становились такие грустные-грустные, и он отвечал:

— Нет, маленькая, я не чекист, я бухгалтер…

Папа в Магадане работал, а мы жили в Новосибирске, и, конечно, я по папе скучала страшно. Вот это все я Валентину Феликсовичу и рассказывала…

Ну, вот так… Стала я обживаться в госпитале, что-то помогать по мелочам, но важничала ужасно… Что вы, такое дело нужное делаю, за ранеными ухаживаю… А кушали мы в каморке со святителем. Он в столовую не ходил, а ему приносили в подвал какую-то баланду… ну и мне заодно, и мы с ним кушали за одним столом, разговаривали… Здорово было… А еще он меня научил кровать застилать… по-солдатски. И вот я до сих пор кровать застилаю именно так, как меня научил святитель Лука. Забавно, правда?..

Как-то в субботу мы на бричке поехали на окраину города в Никольский храм, где святитель служил иногда, и он меня там окрестил. Сам мне крест на шею надел. Потом спохватился и говорит: «Нет, все равно этот крест с тебя снимут. Положи-ка ты его в кармашек и никому не показывай».

И знаете, я ведь этот крест сохранила… А недавно подарила его своему внуку как самое дорогое, что есть у меня в жизни.

Ну, вот так… Не помню, что мне святитель рассказывал перед крещением, но за несколько дней до этого он все спрашивал:

— Ну что, ты готова?.. Решилась?.. Точно хочешь окреститься?

А я-то что:

— Да. Да, конечно… Если вы хотите, Валентин Феликсович, то я хоть сейчас…

Очень я его полюбила… Как родного.

Еще я пела иногда для бойцов в палате. И вот раз пою, а дверь в коридор приоткрыта, и вижу — он идет мимо, остановился и стоит слушает, а потом все спрашивал:

— Ну когда мы уже с тобой сядем спокойно, и ты мне споешь…

А мне только того и надо.

— Да я, — говорю, — пожалуйста… Хоть сейчас!

Он смеется:

— Нет, Юлочка, сейчас некогда, а вот потом как-нибудь…

И действительно — уставал он страшно, спал урывками… Все время оперировал.

Вообще, время было тяжелое, трудное. И он меня все уговаривал, чтобы я маме написала. Не требовал, а именно уговаривал: «Ну что, ты маме не надумала написать? Нет?.. Жаль, очень жаль… Она ведь там переживает за тебя…».

У меня был хороший, каллиграфический почерк, и вот я навострилась писать раненым солдатикам письма. Сама их потом треугольниками и складывала. А однажды не выдержала и написала дедушке в Новосибирск, похвасталась, что служу санитаркой в госпитале, помогаю Родине бить врага… Через несколько дней пришла телеграмма от мамы: «Срочно приезжай, папа прислал вызов из Магадана».