Дмитрий Шишкин - Возвращение красоты

В 13-00 — обед, и до пяти часов отдых. В три часа дня обязательно традиционный кофе с «глико́» — сладостями. В 17-00 — вечерня, в семь вечера — ужин. Потом повечерие и отбой.

К слову сказать, еда в скиту совсем не аскетическая, так что меру своего воздержания каждый определяет сам. На обед вам предложат салат, сыр, рыбу с гарниром, тушеные овощи, хлеб собственной выпечки, обязательно фрукты — все это выставляется на стол на блюдах и противнях, а потом уж каждый сам накладывает себе в тарелку, сколько и чего хочет. Подается иногда и вино собственного приготовления. Надо заметить, что в Греции редко можно встретить сладкие десертные вина, в основном пьют сухие или полусухие, и монастырь в этом смысле не исключение.

В праздник к обычной трапезе добавляются еще какие-нибудь изысканные салаты и затейливые сладости, на которые Эллада вообще необыкновенно щедра.

В постные дни едят обыкновенно овощи, тушеную стручковую фасоль или кальмаров, толстые щупальца которых нарезаются кружками и также тушатся под соусом. Любопытно, что в некоторых монастырях (не афонских) монахи за трапезой спокойно едят мясо, но когда я признался, что иногда в среду ем рыбу, — это вызвало удивление, и мне объяснили, что постной в Греции считается только пища, не имеющая крови. В приложении к фауне это всевозможные моллюски: мидии, осьминоги, кальмары, а также десятиногие ракообразные и прочая морская бескровная живность, которой здесь — как у нас на базаре квашеной капусты.

…После ужина геронда Спиридон, приветливо похлопывая меня по плечу, объявил через переводчика, что на повечерии мне предстоит читать акафист Богородице. Я растерялся и стал объяснять, что не знаю греческий, но тут он полез в какой-то шкаф и извлек большую старую книгу. Книга оказалась русским канонником дореволюционного издания. На первой его странице было написано перьевой ручкой: «Монах Георгий. 1938 год».

Вместе с немногочисленной братией мы пришли в маленький уютный храм, и когда посреди службы мне кивнули, что, мол, пора — я начал читать. Странное это было, я вам скажу, ощущение — читать и слушать родной язык как будто впервые… осознавать и воспринимать его иначе, яснее и глубже, чем обычно, словно впервые открывая его для себя и для других…

Вообще, именно в Греции я по-настоящему проникся осознанием этого особенного призвания — быть русским! Сами греки говорили не раз: поймите, мы маленькая страна, и с нами по большому счету не слишком считаются. Развращенная, пресытившаяся Европа, обожествившая человеческие немощи, пороки и страсти, все более затягивает нас в орбиту своего влияния. Другое дело — вы. С вашей огромностью нельзя не считаться, и нас радует, что в России наконец возрождается Православие!..

После повечерия готовимся ко сну, греки-отцы (народ все больше молодой) долго еще веселятся, шутят, подначивают друг друга на приглушенно-греческом, потом гаснет свет и все погружаются в сосредоточенно-молчаливое ожидание сна…

III

На рассвете я слышал сквозь сон бодрый стук деревянного та́ландо: талан-до, та-та-ландо, та-талан-талан-талан-до… Отдаленно осознавал, что вроде как надо вставать, потому что что-то сейчас начнется (так запутался в греческих службах, что с уверенностью не мог сказать — что именно), но никакого оживления на соседних койках не заметил, разве что кто-то повернулся на другой бок, помолчал немного и снова вдохновенно и раскатисто захрапел… Я подождал, пока кто-нибудь встанет, подождал себе подождал… и проснулся через пару часов…

«Ничего, — утешает меня Серафим, — если наши не все проснулись, то что о тебе говорить, ты — гость». Ну гость… Впрочем, это мало убеждает. Надо было встать, да и все тут…

После завтрака геронда освобождает нас от послушаний, и мы решаем осмотреть окрестности. Сначала Серафим ведет меня лестничными переходами к уютной, затененной кипарисами площадке. Здесь тихо и как-то особенно хорошо. Перед нами аккуратная, ухоженная могилка старца Герасима. Простой, очерченный гранитными плитами с прожилками плинф четырехугольник, в голове — небольшой деревянный крест с надписью: «Монах Герасим Микраяннанитис[82]». По обеим сторонам могилки установлены каменные чаши с песком для поминальных свечей, в ногах — развернутая книга из белого мрамора с эпитафией.

Сюда приходят не вспомнить о мертвом, но поговорить с живым. Это так ясно чувствуется. Старец все также руководит: утешает, подсказывает, только теперь безмолвно, из всей полноты исихии, осязаемым присутствием своего молчаливого и кроткого духа…

Выбираемся наверх и идем по широкой асфальтированной дорожке, осматривая на ходу келлии. В наружности строений привлекают внимание крыши. Не только двускатные, но даже и купольные — они вместо черепицы искусно выложены плитами серого сланца. Под куполом здесь подразумевается бугорок на крыше, выдающий присутствие алтаря. Фасад зданий, как правило, не оштукатурен, так что видна кладка, и это придает особый восточный колорит внешнему виду построек.

Приближаемся постепенно к скалистым обрывам. Особняком от скитских построек, перед самым обрывом, устроена уютная смотровая площадка. Отсюда открывается живописный вид. Стоим, с наслаждением вдыхая свежий соленый ветер и любуясь морской гладью. В глубине площадки — изящный домик современной постройки, похожий скорее на коттедж, чем на монашескую келлию. На широкой веранде подвешен небольшой, почти декоративный колокол.

— А это келлия самого богатого и влиятельного в Греции адвоката, — поясняет мой провожатый.

— В смысле? Он был адвокатом, а сейчас удалился от мира?

— Да нет… — смеется Серафим. — Понимаешь, на Афоне своя жизнь и свои законы. Например, просто так взять и поселиться в старой, пусть даже заброшенной келлии никто не может. Но можно выкупить такую келлию или, скажем, место под строительство. Вот адвокат и купил себе участок, келейку построил… Убегает сюда иногда с друзьями отдохнуть. А что, хорошо — жен не возьмешь, очень удобно, надо же иногда и от них отдохнуть, — шутит Серафим, но тут же добавляет серьезно:

— Впрочем, отдохнуть — это ведь еще не значит кутить. Просто любому человеку иногда нужно побыть в тишине… Ну а теперь пойдем в пещеру преподобного Агапия Критянина. Он здесь подвизался несколько лет, книгу написал — «Грешных спасение» — такое аскетическое руководство, очень известное в Греции…

Позже я узнал, что Агапий Ландос (Критянин) — образованный монах и писатель, живший в начале XVII века, несколько лет подвизался в Великой Лавре, после чего удалился в келлию возле скита Малой Анны, где и написал свои основные произведения. Главное из них — «Грешных спасение» — состоит из трех частей: первая — обозрение грехов и указание средств к их исцелению (важнейшие из которых — очищение страданием и бегство от мирской суеты); вторая — трактат об искуплении и добродетелях, которые ведут к искуплению; третья — рассказы о чудесах, совершенных Богородицей ради спасения грешников.

Какое-то время мы карабкаемся по скалам, пробираемся узкими тропами и наконец забираемся в естественную пещеру, состоящую из двух небольших отделений. В первом — каменный резервуар с застоявшейся, зеленой водой и в углу мешок, полный черепов и костей (обычное для Афона дело). В другом — какой-то древний сосуд, подсвечник и особняком — еще один череп.

— Это череп Агапия?

— Да нет… Не думаю. Кто теперь уже разберет — где чье? Господь один знает…

На обратном пути встречаем наших батюшек — идут в монастырь святой праведной Анны[83]. Это «за поворотом», недалеко — в соседнем ущелье, часа два ходьбы. Мы с отцом Серафимом увязались следом, идем не спеша, разговариваем…

В древнем монастырском храме, оказалось, шел ремонт, но все-таки нас пустили приложиться к большой чудотворной иконе святой праведной Анны. Икона эта традиционно увешана драгоценными приношениями, но есть в ней и нечто особенное — множество фотографий младенцев за стеклом киота. Оказалось, перед этой иконой особо молятся бездетные супруги о даровании младенца. И чудес по молитвам святой преподобной Анны действительно совершается множество! Монастырь даже издал такую особую книгу с фотографиями, где рассказывается об этих чудесах рождения…

Чудо рождения… Как-то прогуливались мы со знакомым, и он нес на руках свою недавно рожденную дочурку, которая тихонько посапывала на свежем воздухе. «Смотри, — сказал мне знакомый, — я раньше как-то не понимал… Вот дома многоэтажные, магазины, машины, мобилки — это все творение рук человеческих, но ведь это не чудо, а это, — он кивнул на малышку, — чудо, настоящее чудо, и кто из людей может придумать, "сконструировать" хоть что-то подобное?..»

После посещения храма мы присели в тени живописной беседки, и пожилой послушник принес нам большую гостевую книгу, рахат-лукум и две рюмки традиционной анисовой водки — узо. (Да простят меня благородные эллины, но гадость эта водка — необыкновенная.) Как мне объяснил, водкой принято угощать паломников, потому что от нее меньше потеют. Но это, так сказать, практическая сторона, о традиционном гостеприимстве греков я уже не говорю…