Дмитрий Шишкин - Возвращение красоты

Стыдно сказать, но ведь и в Причастии Святом не всегда так живо, так ясно и остро чувствуется это единство с Богом, как это должно быть. Не хочу обманываться… к чему?! Да — не так, как должно быть! Не так! Горе мне… И молитву «Отче наш» я не так читаю, как должно ее читать, а именно что просто читаю и ловлю себя на мысли, на чувстве непривычно живом: а где же мое сыновство, где непосредственное, дерзновенное чувство любви к моему Отцу?! Да — и к нашему тоже… но ведь и к моему же… родному… близкому… самому дорогому и любящему! Разве можно без этого чувства живого молиться или, по крайней мере, разве можно довольствоваться этим меньшим как нормой? Да какие же мы дети тогда?! Пасынки какие-то, чужаки… Я чувствую, конечно, что дело во мне, и даже прежде всего во мне, что не дал я, может быть, «кровь», чтобы принять Дух… Но все же чувствую, что не только в этом дело, не в подвиге только… но еще в какой-то общей нашей привычке, в тягостной инертности, которая с годами становится все ощутимее и привычнее и ложится на сердце, увы, не Господним, а человеческим, искусственным бременем. В том, что мы стремимся внешние формы менять и совершенствовать, не меняясь внутренне. Господи! Мы хотим кого-то увлечь, научить, наставить, но в чем, в чем?!

Сердце чувствует, что путь наш церковный, путь соединения с Богом — он в каких-то иных измерениях пролегает, не всегда в тех плоскостях и направлениях, в которых обустраивается наша повседневная церковная жизнь… А иначе почему так плачет душа, почему так ясно на самых многолюдных праздниках, в самые помпезные моменты торжеств так больно и радостно я вижу горы с их древними скитами, тихий моросящий дождик, слышу непостижимую, призывную тишину и знаю, чувствую только тогда, что Господь не где-то еще, а именно здесь и сейчас!

Да, я понимаю, это эмоции, но это эмоции, копившиеся годами, это — то невысказанное, что составляет саму сердцевину жизни и остается невысказанным. Но если не говорить о главном, тогда о чем?., и зачем?! И если бы я видел только то, что вижу в современной — активной, социальной, общественной, громогласной, но почему-то все менее пронзительной, именно пронзительной, внешней церковной жизни, — я, наверное, никогда не стал бы священником. Я не знаю, почему Господь ссудил мне встретиться с Ним там — на горах, среди порушенных древних святынь, в тишине и потрясающей красоте, но я понимаю, что эта красота, эта тишина и радость — радость, обретаемая в сокрушении и слезах, — по праву принадлежат Церкви, и это средоточие, жизнь ее. И может быть, именно то, что я этой реальности в себе не нахожу, и заставляет так страдать. Страдать молча, подспудно, делая вид, что ничего не происходит, в то время как происходит… и еще как!.. Идет война, увы, не народная — по неразумию нашему, — но с народом Божиим — это точно… не на жизнь, а на смерть. Война, в которой сторона противная хочет скрыть от людей потрясающую красоту и чистоту Церкви, сделать ее чем-то обыденным и рутинным, чтобы никого она не могла ни зажечь, ни увлечь, ни подвигнуть… Но Церковь не такая, Церковь иная, я это знаю точно и только прошу у Господа сил не забывать об этом никогда, не терять живую, трепетную связь с безмолвием далеких гор, освященных молитвами безвестных, но не канувших в вечность святых, не лишаться радости живого общения с Господом!

БЛАГОСЛОВЕННАЯ ЭЛЛАДА

АФОН

I

Сколько раз я с изумлением убеждался, что Господь не только знает самые сокровенные наши пожелания, но и с отеческой любовью исполняет те из них, которые служат во благо…

Думаю, в жизни каждого человека есть место, которое значит для него бесконечно больше, чем просто точка на карте. Есть люди, которые грезят Парижем, и эти грезы становятся частью их повседневной реальности, кого-то пленила мечта о «свободной» Америке, я уже не говорю о прозаических и жестоких битвах за краткое, но страстное обладание Канарами, Багамами и прочей экзотикой… Я же, признаюсь, так люблю Крым, что никуда не хотел и не хочу из него уезжать. И все-таки есть одно место, пленившее мое сердце, — место, бесконечно превосходящее все то, что можно о нем рассказать…

Чуть больше года назад я заболел гриппом и вот, в горячке и полубреду, устроившись кое-как на подушках, в постели, читал книгу «Современные старцы Горы Афон». Читал, что называется, взахлеб и в конце концов, под сильным впечатлением, записал в дневнике: «Вот где я хочу побывать, если будет на то Божия воля: "Катунакия — дикая скалистая местность на южной стороне Афона. Вместе с соседними скитами Кавсокаливии, Святого Василия, Малой Анны, Карули и вплоть до Виглы (последнего выступа полуострова в Эгейское море) она образует самую святую часть Горы. Если Святую Гору представить храмом, то эта область была бы святым алтарем"».

Выписал я из книги этот абзац и еще для себя пометил: «В Малом скиту Праведной Анны подвизался великий духовник и старец преподобный Савва… Старец Каллиник Исихаст подвизался в каливе преподобного Герасима». Эти два предложения я даже подчеркнул, впрочем скорее «от избытка сердца», чем в действительной надежде там побывать.

Мог ли я подумать тогда, что через год не только посещу милостью Божией келлии старцев Саввы и Каллиника, но и поживу несколько дней в том самом Малом скиту Праведной Анны, о котором делал выписки в свой дневник.

Это тем более удивительно, что посещение Афона не входило в график нашей греческой командировки. Мощи святителя Луки и его икона должны были отправиться в города, к людям… И мы колесили по городам и весям Македонии сначала с нашим крымским батюшкой, отцом Максимом, а потом и с братьями-греками, пока не оказались в монастыре Верийской митрополии «Панагия Довра».

Уже за несколько дней до отъезда монах Серафим, наш переводчик и друг, заговорщически и радостно улыбаясь, стал намекать, что меня ждет какой-то сюрприз. Я и догадывался, и боялся поверить, что, может быть, попаду на Святую Гору.

Дело в том, что владыка Пантелеимон, по-отечески принимавший нас в Греции, — сам постриженник и воспитанник Малого скита святой праведной Анны. Он часто бывает там, и его там знают и любят. В то время скит как раз отмечал знаменательную дату — 400 лет со дня преставления его основателей, святых преподобных Дионисия и Митрофана. Отправляясь с некоторыми из братии на праздник, владыка решил взять с собой и меня.

Накануне в монастырском домовом храме мы с Серафимом устанавливаем на престоле деревянный резной ларец с частицей мощей святителя Луки, а в бархатном, почетном кресле — его громоздкую большую икону, привезенную из России. С этой иконой мы объездили уже пол-Греции.

— Серафим, — окликаю я своего доброго друга, — слушай, как-то мне не того…

— В смысле?

— Да вот, оставляю икону, ковчег с мощами святителя, вроде как бросаю его, а сам на Афон еду…

— Э, отэц, ты что говоришь такое! — смеется Серафим. — Ты думаешь, просто так едешь? Да может быть, наоборот, святитель на Афон собрался, а тебя уже решил с собой прихватить, так, на всякий случай… Что мы знаем, что видим?.. Благодари Бога и святителя Луку. Скажет же еще — бросил! — Серафим усмехается и качает сокрушенно головой.

Но вот решено: завтра в шесть утра выезд.

Всю ночь ворочаюсь, не могу уснуть, как это бывает накануне знаменательных дней. Долго переживаю по поводу забытой в Наусе рясы (как я без нее?), но в конце концов вспоминаю евангельские слова: не заботьтесь, что есть, что пить, во что одеться[80]… — и успокаиваюсь.

На рассвете грузим в багажник ящики с персиками (угощение для братии и гостей скита) и отправляемся в путь. В Верии притормаживаем возле кондитерской, и отец Феофил приносит тетрапаки с соками и целую охапку горячих бубликов, усыпанных кунжутными зернами. Поглощаем это всё уже на ходу, чтобы не тратить время. Ехать нам 60 километров до Фессалоник и потом примерно столько же до Халкидики и последнего перед Афоном города — Уранополиса. Дальше — на пароме. В 9 утра мы должны быть уже на пристани.

Великолепное шоссе, широкое и гладкое, делает путешествие в высшей степени приятным и легким. Скорость осознаешь, только когда встречается ограничительный знак — цифра 200 в красном кружке. Впрочем, за Салониками дорога сужается и становится уже обычной, с двусторонним движением, так что скорость волей-неволей приходится сбавить. Теперь во всем угадывается близость моря. Одно за другим проплывают курортные местечки с раскидистыми пальмами, небольшими отелями и кафешками. Все чаще встречаются вальяжного вида туристы в шортах и широких панамах…

Полуостров Халкидики похож на выступающую в Эгейское море ладонь с тремя растопыренными пальцами. Самый крайний из них — северный — и есть Святая Гора Афон. У основания его последний форпост «мира» — Уранополис.