Сергей Мансуров - Очерки по истории церкви

Вместо «новой твари» — какая-то новая теогония Господа, философски понятого.

Х ЛИОНСКАЯ ЦЕРКОВЬ, КОНЕЦ II в.

Проповеданное апостолами христианство было еще мало заметно во II в. Даже в таком крупном городе, как Александрия, в одном из средоточий мировой жизни, в частности, еврейской, только к самому концу II в. (по Клименту Александрийскому) приоткрывается для истории жизнь христианская. Однако что там были христиане в начале II в. и ранее, особенно после разрушения Иерусалима, в этом нет сомнений.

Косвенно о христианах конца I и начала II в. мы знаем по ересям, которые там возникают (судя по Апологии святого Иустина и по позднейшим преданиям). С середины II в. споры с евреями и еретиками как-то вдруг обнаруживают, что «нет ни одного народа, варваров или эллинов, или другим каким именем называемых, кочующих, или бездомных, или ведущих пастушескую жизнь и живущих в палатках, между которыми не были бы приносимы молитвы и благодарения Отцу и Творцу всего именем распятого Иисуса»[152]. Христианские писатели этого времени пишут, что христиане имеются даже там, куда не проникли евреи, а таких мест тогда было не много[153].

Несколько позднее такое широкое распространение христианства во II в. подтверждает святой Ириней (около 185 г.), после него Тертуллиан (около 200 г.) и неизвестный автор в послании к Диогнету. Святой Ириней говорит о Церквах, основанных «в Германии, в Испании, в Галлии, на Востоке, в Египте, в Ливии и в середине мира… проповедь истины везде сияет и просвещает всех людей, желающих прийти к познанию истины», даже варваров, лишенных письменности[154]. Тертуллиан сверх того говорит о христианах в Персии, Индии, Эфиопии, Британии, Парфии, Мидии, Скифии и т. д.

По поводу проповеди в Индии ученые часто выражают сомнение, говоря, что под Индией в древности разумели вообще страны за пределами Египта, а не собственно Индию[155]. Упускается при этом из виду, что Климент Александрийский, ученик Пантена, о котором Евсевий рассказывает, что он в середине II в. проповедовал в Индии, в своих сочинениях (в конце II — начале III в.) отчетливо знает индусские учения, говорит об индусском аскетизме, браминах и т. д. (то же и святой Ипполит). Как можно думать, что в Александрии II в. путали Индию с Аравией или еще с чем-нибудь? О Римской империи конца II в. Тертуллиан, обращаясь к язычникам, говорит: «Мы существуем со вчерашнего дня и наполнили собою все ваши места: города, острова, крепости, муниципии, места собраний, самые лагери, трибы, декурии, дворец, сенат, форум»[156]. Сходно выражается автор «Послания к Диогнету»: «что в теле — душа, то в мире — христиане. Душа распространена по всем членам тела и христиане по всем городам мира (6)[157]. Но христианство распространялось как-то бесшумно; долго его почти не замечали или замечали только в таких его центрах, как Малая Азия, где местами чуть не половина жителей к концу II в. были христиане. «Понт (провинция Малой Азии) полон христиан», — говорит сатирик Лукиан в своем «Лжепророке»[158](Лукиан Самосатский, известный писатель-сатирик, атеист, приятель Цельса — оба они, видимо, немало наблюдали христиан в Малой Азии в середине II в.).

Но не все даже христианские писатели знают, где есть во II и III вв. их собратья по вере. Так бесшумно распространялось Царство Христово. Это вызывало даже жалобу некоторых язычников, например, Цельса (писателя середины II в. — врага христианства), который говорил, что христиане — «люди скрывающиеся, бегающие света, немые в обществе, говорливые в своих убежищах»[159]. Но громадное большинство менее проницательных языческих писателей просто равнодушно и молчаливо проходило мимо христианства, уже столь многочисленного во II и III вв. Если вспомнить, что сравнительно малозамеченной для внехристианского мира прошла земная жизнь Христа Спасителя, что просмотрели одну Жизнь, Божественности Которой не постигали и не верили, Жизнь, протекшую где-то там, в Иудейской провинции, — то не удивительно, что они не заметили и сотен тысяч христиан, разлитых во всем мире.

Как мог проходить так малозаметным столь существенный переворот в жизни тысяч людей? На это отчасти были причины в самих свойствах христианства. Мы находим у христианских писателей того времени некоторое объяснение этому, на первый взгляд не совсем понятному, факту.

«Христиане не отличаются от прочих людей, — пишет один апологет II или III в., — ни страною, ни языком, ни житейскими обычаями. Они не населяют где-либо особенных городов, не употребляют какого-либо необыкновенного наречия и ведут жизнь, ничем (совне, конечно) не отличную от других… Но обитая в эллинских и варварских городах, где кому досталось, и следуя обычаям тех жителей в одежде, в пище и во всем прочем, они представляют удивительный и поистине невероятный образ жизни»[160]. Апологет говорит, конечно, об удивительных качествах внутренней жизни христиан. Но что было удивительного и необычайного в их жизни, то было облечено совне в обычную житейскую оболочку. Поэтому на внешний поверхностный взгляд христианство ничего существенного не меняло в жизни народов. Это была перемена «культа», как думали язычники, явление само по себе «мало интересное». Власть первоначально раздражало только упорство христиан в своем «суеверии». Это было ново и странно. А так как в эту эпоху перемешались и мирно уживались другие культы и религии — римские, греческие, восточные, египетские, — то служение «новому» неведомому Богу само по себе не удивляло и мало кого интересовало, особенно скептическую римскую интеллигенцию. Народ показал больше чуткости и интереса. Он скорее почувствовал, что христианство несет что-то существенно новое, не свойственное старому строю мысли и жизни; удивляло лишь то, что христиане участвуют внешне в прежнем порядке жизни (о чем говорится, например, в Послании к Диогнету).

Власть удовольствовалась меньшим: «Кто не исповедует римской религии, тот должен все-таки признавать римские обряды». Об этом говорили святому Киприану Карфагенскому на суде. Многие, тяготевшие к этому новому явлению, придерживались прежнего миропонимания, хотя оно и было несовместимо с новым служением неведомому Богу. Народ почувствовал это не вмещавшееся в старые рамки явление и стал бороться, как умел, за свое прошлое и настоящее… Так, по крайней мере, оценивает II в. и начало III в. такой знаток римской жизни, как Моммзен[161].

Во II в. не принято было писать биографий, житий, похвальных слов. Не сохранилось от этого времени и историй Церкви, по которым можно было бы воспроизвести тот «удивительный образ жизни» христиан II в., о котором пишут апологеты. Лишь кое-что мы узнаем по тем остаткам литературы этого времени, которые дошли до нас. Во II в. любили писать наставительные послания, защитительные речи (апологии) к язычникам, опровержения ересей, описывать мученические кончины. Кое-что дошло до нас. Здесь в большей или меньшей степени отразилась, конечно, и жизнь христиан.

Особенностью последних десятилетий II в. было то, что христианская мысль и выдающиеся наставники заметно проявились не в одной Малой Азии и Риме, как это было в первой половине века. Мы видим: епископ Дионисий — в Коринфе, Феофил и Серапион — в Антиохии, Кодрат, Афинагор — в Афинах, Климент — в Александрии, Вардесан — в Месопотамии, святой Ириней — в Лионе, Егизипп — в Палестине, Наркисс и Александр — в Иерусалиме, Родон, Кай, потом святой Ипполит — в Риме — пишут и наставляют Церкви, не говоря уже о малоазийских наставниках, которых по-прежнему много. Христиане разлились во всем мире, но живут одной общей жизнью, «как бы обитая в одном доме», — говорит святой Ириней, сам наблюдавший это время[162]. Они переписываются, путешествуют, чтобы обменяться мыслями, получить наставление, укрепить и укрепиться от своих собратий, чтобы соблюсти единство веры, хотя все это было тогда нелегко и небезопасно. Пострадали мученики в Галлии; об этом пишут оттуда в Азию и Фригию (и в Рим — святой Ириней). Смирнская Церковь рассылает по всем Церквам вселенной описание мученической кончины своего великого епископа, святого Поликарпа. Епископ Дионисий Коринфский следит за духовной жизнью не одного Коринфа: он пишет послание в Никомидию (в Вифинию), укрепляет ее против ереси Маркиона. Церковь Амастрийскую в Понте он наставляет в вопросе о браке и целомудрии. Евсевий Кесарийский, который видел эти послания в целом виде, говорит, что Дионисий в этом послании также «повелевает принимать всех обращающихся после отпадения, преступления и даже еретического заблуждения» (век спустя этот вопрос возбудил много споров и сомнений). Пишет Дионисий и на Крит: убеждает епископа не неволить братий к слишком строгой жизни, к девству. Пишет он и в Афины, в Рим, в Лакедемон — словом, он заботится почти о всем христианском мире.