Ольга Глаголева - Великий Пост и Пасха: как провести и отпраздновать

Ознакомительный фрагмент

Все же до ножей не доходит – три-четыре милиционера для прилики прохаживаются там и здесь. И мат – не воплями через весь двор, а просто в голос, в сердечном русском разговоре. Потому и милиция нарушений не видит, дружелюбно улыбается подрастающей смене. Не будет же милиция папиросы вырывать из зубов, не будет же она шапки с голов схлобучивать: ведь это на улице, и право не верить в Бога ограждено конституцией. Милиция честно видит, что вмешиваться ей не во что, уголовного дела нет.

Растесненные к ограде кладбища и к церковным стенам, верующие не то чтоб там возражать, а озираются, как бы их еще не пырнули, как бы с рук не потребовали часы, по которым сверяются последние минуты до воскресения Христа. Здесь, вне храма, их, православных, и меньше гораздо, чем зубоскалящей, ворошащейся вольницы. Они напуганы и утеснены хуже, чем при татарах. Татары наверное не наседали так на Светлую Заутреню.

Уголовный рубеж не перейден, а разбой бескровный, а обида душевная – в этих губах, изогнутых по-блатному, в разговорах наглых, в хохоте, ухаживаниях, выщупываниях, курении, плевоте в двух шагах от страстей Христовых. В этом победительно-презрительном виде, с которым сопляки пришли смотреть, как их деды повторяют обряды пращуров.

Между верующими мелькают одно-два мягких еврейских лица. Может крещеные, может сторонние. Осторожно посматривая, ждут крестного хода тоже.

Евреев мы все ругаем, евреи нам бесперечь мешают, а оглянуться б добро: каких мы русских тем временем вырастили? Оглянешься – остолбенеешь.

И ведь кажется не штурмовики 30-х годов, не те, что пасхи освященные вырывали из рук и улюлюкали под чертей – нет! Это как бы любознательные: хоккейный сезон по телевидению кончился, футбольный не начинался, тоска, – вот и лезут к свечному окошечку, растолкав христиан как мешки с отрубями, и, ругая «церковный бизнес», покупают зачем-то свечки.

Одно только странно: все приезжие, а все друг друга знают, и по именам. Как это у них так дружно получилось? Да не с одного ль они завода? Да не комсорг ли их тут ходит тоже? Да может, эти часы им как за дружину записываются?

Ударяет колокол над головой крупными ударами – но подменный: жестяные какие-то удары вместо полнозвучных глубоких. Колокол звонит, объявляя крестный ход.

И тут-то повалили! – не верующие, нет, опять эта ревущая молодость. Теперь их вдвое и втрое навалило во двор, они спешат, сами не зная, чего ищут, какую сторону захватывать, откуда будет Ход. Зажигают красные пасхальные свечечки, а от свечек – они прикуривают, вот что! Толпятся, как бы ожидая начать фокстрот. Еще не хватает здесь пивного ларька, чтоб эти чубатые вытянувшиеся ребята – порода наша не мельчает! – сдували бы белую пену на могилы.

А с паперти уже сошла голова хода и вот заворачивает сюда под мелкий благовест. Впереди идут два деловых человека и просят товарищей молодых сколько-нибудь расступиться. Через три шага идет лысенький пожилой мужичок вроде церковного ктитора и несет на шесте тяжеловатый граненый остекленный фонарь со свечой. Он опасливо смотрит вверх на фонарь, чтоб нести его ровно, и в стороны так же опасливо. И вот отсюда начинается картина, которую так хотелось бы написать, если б я мог: ктитор не того ли боится, что строители нового общества сейчас сомнут их, бросятся бить?.. Жуть передается и зрителю.

Девки в брюках со свечками и парни с папиросами в зубах, в кепках и в расстегнутых плащах (лица неразвитые, вздорные, самоуверенные на рубль, когда не понимают на пятак; и простогубые есть, доверчивые; много этих лиц должно быть на картине)плотно обстали и смотрят зрелище, какого за деньги нигде не увидишь.

За фонарем движутся двое хоругвей, ноне раздельно, а тоже как от испуга стеснясь. А за ними в пять рядов по две идут десять поющих женщин с толстыми горящими свечами. И все они должны быть на картине! Женщины пожилые, с твердыми отрешенными лицами, готовые и на смерть, если спустят на них тигров. А две из десяти – девушки, того самого возраста девушки, что столпились вокруг с парнями, однолетки – но как очищены их лица, сколько светлости в них.

Десять женщин поют и идут сплоченным строем. Они так торжественны, будто вокруг крестятся, молятся, каются, падают в поклоны. Эти женщины не дышат папиросным дымом, их уши завешаны от ругательств, их подошвы не чувствуют, что церковный двор обратился в танцплощадку.

Так начинается подлинный крестный ход! Что-то пробрало и зверят по обе стороны, притихли немного.

За женщинами следуют в светлых ризах священники и дьяконы, их человек семь. Но как непросторно они идут, как сбились, мешая друг другу, почти кадилом не размахнуться, орарий не поднять. А ведь здесь, не отговорили б его, мог бы идти и служить патриарх всея Руси!..

Сжато и поспешно они проходят, а дальше – а дальше хода нет. Никого больше нет! Никаких богомольцев в крестном ходе нет, потому что назад в храм им бы уже не забиться.

Молящихся нет, но тут-то и поперла, тут-то и поперла наша бражка! Как в проломленные ворота склада, спеша захватить добычу, спеша разворовать пайки, обтираясь о каменные вереи, закруживаясь в вихрях потока – теснятся, толкаются, пробиваются парни и девки – а зачем? сами не знают. Поглядеть, как будут попы чудаковать? Или просто толкаться – это и есть их задание?

Крестный ход без молящихся! Крестный ход без крестящихся! Крестный ход в шапках, с папиросами, с транзисторами на груди – первые ряды этой публики, как они втискиваются в ограду, должны еще обязательно попасть на картину!

И тогда она будет завершена!

Старуха крестится в стороне и говорит другой:

– В этом году хорошо, никакого фулиганства. Милиции сколько.

Ах, вот оно! Так это еще – лучший год?..

Что ж будет из этих роженых и выращенных главных наших миллионов? К чему просвещенные усилия и обнадежные предвидения раздумчивых голов? Чего доброго ждем мы от нашего будущего?

Воистину: обернутся когда-нибудь и растопчут нас всех! И тех, кто натравил их сюда, – тоже растопчут.

10 апреля 1966, первый день Пасхи

Александр Солженицын

О пасхальной службе в Иерусалиме

Ждали и дождались! Когда старый Патриарх запел «Христос Воскресе», тяжелое бремя спало с наших душ. Мы почувствовали себя как неземные духи: как бы воскресли!

Сразу отовсюду раздались стихийные клики народов и племен, подобно шуму вод многих, – внизу, около Гроба, наверху, на Голгофе, по галереям, по колоннадам, по ступеням иконостаса, на выступах окон: где едва было место для ноги человеческой, всюду теснились люди. Этими кликами наши добрые братья из Азии и Африки выражали свою радость. Нечто необычное для европейцев, но таковы люди на Востоке: страдание до экстаза и радость до экстаза. На Страстной неделе они громко рыдали у Гроба Господня, лобызали Гроб устами, с любовью прикасались к нему лицом и руками, ударяли себя в грудь, причитали… А наутро – шумные восклицания радости. Они искренни и несдержанны, как дети, но не детям ли обещал Господь Царство Небесное?

От одного копта слышал я отзыв о европейцах: умеют смеяться, но не умеют радоваться. Восточная радость – без смеха, особо возвышенная, духовная радость. «Да воскреснет Бог и расточатся врази Его», – поют греки. Гроб претворился в рай, место мучений – в палату веселия. Держим горящие свечи в руках, но души наши – светлее свечей.

«Христос Воскресе», – поют русские. Чудно, умильно и мягко, как шелк, – как только русские это умеют. Но в этот час и на этом месте и самое плохое пение кажется прекрасным, да и самое некрасивое лицо – красивым. Свет и радость Воскресения всё меняют, всё преображают: и голоса, и лица, и предметы. Все прекрасно вокруг нас, все чисто, все свято, все – как в раю.

«Христос Воскресе», – поют по-своему арабы, топая ногами и рукоплеская. Слезы текут у них по лицам и блестят, освещаемые со всех сторон тысячами огней от лампад и свечей. Выражение скорби, слез обращается на служение радости. Столь велика человеческая душа в своей искренности! Только Бог и Ангелы Божии выше ее.

«Христос Воскресе», – поют сербы, копты, армяне, болгары, абиссинцы, негры – одни за другими, каждый на своем языке, своим напевом. Но все – прекрасны. Скажу вам: все люди вокруг нас кажутся прекрасными и добрыми.

И эти черные сыны и дочери Африки – все прекрасны и добры, как Ангелы. Это – чудо, которое может совершить только Воскресение Христово. Это и есть единственная истинная основа братства между людьми: видеть всех людей прекрасными и добрыми.

После того как все народности выступили с пением тропаря, тронулся крестный ход вокруг Гроба Господня. Азиаты в фесках, африканцы в чалмах пели какую-то свою песнь, отбивая такт руками и ногами: «Одна есть вера, вера правая – вера православная!» Затем следовали канон и Литургия. Но все чтения и пения заглушались одной и той же песнью: «Христос Воскресе из мертвых!»

На рассвете дня воскресное служение кончилось в храме, но продолжалось в душах наших. Мы стали смотреть на все во свете славы Воскресения Христова, и все выглядело иначе, чем вчера: все – лучше, выразительнее, славнее. Только в этом воскресном свете жизнь получает смысл.

Конец ознакомительного фрагмента

Купить полную версию книги