Епископ Каллист (Уэр) - Внутреннее Царство

Для нас здесь особенно важны две мысли — ценность добровольного принятия и сопричастность.

«Если ты, конечно, согласна… " Христос, «протомученик» добровольно идет на смерть, и всякий мученик — alter Christus, «наследующий Христа», призван к тому же. Само по себе невинное страдание еще не делает человека мучеником; нужно, что бы он добровольно принял это страдание, даже если его не выбирал. Только «отвержение себя " превращает невиннноубиенного страдальца в свидетеля. Ничто и никто не в силах возложить на нас крест, пока мы не возьмем его сами. Страдание становится созидательным, а смерть — жертвенной, только если их добровольно принимает тот, кому предстоит пострадать и умереть.

«Я разделю с тобой всякое бремя… " — обещает Христос. Страдание становится созидательным, а смерть — жертвенной, только если мы осознаем, что Христос, Господь страдает с нами, и Его Божественным со–страданием мы делаемся способны страдать в других, с другими и ради других. «После Моего воплощения… " В Вифлееме Христос вошел в человеческую жизнь во всей ее полноте, разделил ее с нами целиком и без остатка. В Гефсимании и на Голгофе Он целиком и без остатка разделил нашу смерть. Единожды взяв на себя наши «болезни» и печали, Он делит нашу отверженность, наше одиночество, несет наши бремена «После… твоего крещения другого пути у нас нет… ". Крещенный в смерть Христову, а значит, и в Его Воскресение, призван в единстве со Спасителем нести тяготы и скорби ближних. «Носите бремена друг друга… " (Гал 6, 2).

Задумаемся над этими словами.

Добровольное принятие

Первое, что отличает мученичество от убийства или злодеяния — это момент добровольного принятия. «Если ты, конечно, согласна… " Здесь требуется согласие свободной, ничем не скованной воли. Мученичество — не просто страдание, но акт самоотвержения. Мученик отдает себя, и только так его смерть становится жертвенной, ибо «жертвовать» означает «освящать нечто, отдавая это Богу» то ли в смерти, то ли еще как–то иначе. Иными словами, мученик — тот, кто в «роковые минуты» отважится сказать: «Вот я» (Ис 6, 8). «Тогда Я сказал: «вот, иду, как в начале книги написано о Мне, исполнить волю твою, Боже» (Евр 7, 10). Настоящий мученик не «нарывается» на страдание, но и не кривит душой и не спасается бегством.

Убедительней всего это показал Сам Христос, «… жизнь Мою полагаю за овец, — говорит Он. — Никто не отнимает ее у Меня, но Я Сам отдаю ее» (Ин 10, 15, 18). Он был «послушным даже до смерти» (Фил 2, 8) — но Его никто не принуждал к послушанию. По словам Фомы Аквинского, «когда же Он соделал все, что определил Себе, тогда настал Его час — не по неизбежности, но по Его воле; не по стечению обстоятельств, а по Его всемогуществу»[ [213]]. На добровольный характер христовой смерти указывает, прежде всего, происходящее в Гефсиманском саду. Как пишет Паскаль, «в своих страстях Христос претерпевает муки от других; но в своем предсмертном томлении Он страдает от мук, которые берет на себя сам». [ [214]] Христос свободен — и в Своей свободе Он избирает и борение, и «смертельную» скорбь до кровавого пота. По человеческим меркам, Он вовсе не обязан идти на смерть; Он вполне мог бы убежать и скрыться. Но свободно, добровольно, хотя ценой неимоверных усилий, Он подчиняет Свою человеческую волю Божественной: «… не как Я хочу, а как Ты» (Мф 26, 39). Так свободный выбор, сделанный в одиночестве Гефсиманского сада, преобразует страдание в самоотвержение, а смерть — в искупительную жертву.

Подобный момент выбора обязательно присутствует во всех сюжетах о мучениках. Собственно, вокруг него строится пьеса Т.С. Элиота «Убийство в соборе». Вот четверо рыцарей приближаются к собору, но у Фомы Беккета все еще есть время бежать. «Владыко, они приближаются. Они вот–вот будут здесь, — предупреждают его священники. — Тебя убьют. Поспеши, владыко. " Но архиепископ отказывается бежать: «Отоприте все двери! — приказывает он, — распахните врата!… Я отдаю жизнь… Я здесь… я готов пролить кровь»(курсив авт. — Прим. пер. )[ [215]]. Здесь явственно слышны отголоски Писания: «Ибо я уже становлюсь жертвою… " (2 Тим 4, 6)[ [216]] Можно вспомнить много других примеров. Св. Поликарп Смирнский (+ ок. 155 г. ), который «мог бежать в другое место, но отказался, говоря: «Да свершится воля Господня»[ [217]]; новомученик Илия Барбер, убитый в Каламате в 1686 г. — он мог укрыться на Афоне, но предпочел вернуться туда, где его знали, чтобы искупить грех отступничества добровольной смертью[ [218]]; Вивиан Редлих, отказавшийся оставить свои обязанности в Новой Гвинее, хотя у него была возможность покинуть страну до вторжения японцев; наконец, Мать Мария (Скобцова), которая в пасхальную ночь 1945 года выдала себя за соузницу и пошла вместо нее в газовую камеру Равенсбрюка[ [219]]. Каждый из них мог бы сказать со Христом: «Никто не отнимает у меня жизнь, но я сам полагаю ее за братьев».

Тот же добровольный выбор требуется и в монашестве, которое в мирные времена, когда нет внешних гонений на Церковь, становится «субститутом» мученичества; недаром св. Петр Дамиани говорит о «добровольной смерти» монаха[ [220]]. Во время пострига — это кульминация принесения обетов — игумен кладет ножницы на Евангелие и просит послушника: «Сам дай их мне». Послушник передает игумену ножницы, но тот снова кладет их на Евангелие и повторяет просьбу, и только после того, как послушник в третий раз передаст ножницы, совершается постриг. Чтобы прояснить смысл троекратного повторения, игумен говорит: «Никто не заставляет тебя надевать облачение. Ты сам согласился принять его»[ [221]]. Никто не отнимает свободы у монаха, напротив, он сам, по своей воле, отдает ее Христу. Итак, снова, вопреки всем расхожим представлениям, становится очевидно, что мученичество невозможно навязать — оно избирается добровольно.

Сказанное о Христе, мучениках и монашествующих, в некоторой мере относится ко всем без исключения христианам. Каждому из нас суждено хотя бы раз пережить разочарование, потерю любимого человека, физическую или душевную боль. В падшем мире страданий не избежать. Но весь вопрос в том, как мы их встречаем. Ибо страдание становится созидательным, только если мы выходим навстречу ему с открытым забралом и принимаем его всей своей волей. Само по себе страдание — зло. Оно не входило в изначальный замысел о твари; мы созданы не для скорбей, а для радости, или, по слову св. Иоанна Лествичника, «не для оплакивания, но для ликования». [ [222]] Есть немало людей, на которых страдание действует поистине разрушительно и не приносит ничего, кроме скорби и отчаяния. Мы вовсе не собираемся здесь утверждать, будто страдание — благословенный дар Божий. И все же то, что само по себе есть зло, по Божией милости может быть обращено во благо. Как убедительно показала в «Созидательном страдании» (это, пожалуй, ее самая сильная книга) Юлия де Бособр, страдание не бывает напрасным. Что–нибудь из него да выйдет.

Все зависит только от внутреннего состояния самого страдающего и его близких. Мы можем роптать и гневаться на страдание, и в этом случае оно будет разрушительным. Или же мы можем пассивно отторгать его, и тогда оно, как кислота, начнет разъедать душу, превращая нас в нелюдей, в этаких нравственных зомби. Наконец, мы можем выйти навстречу ему в духе любви — то есть принять его, отдать Богу и тем самым преобразить. Конечно, это трудно, но таков путь Христа. Он сказал Юлии: «Если ты согласна… " Все дело в том, согласны ли мы.

Сопричастность

Другая характерная черта мученичества, коренным образом отличающая его от простого насилия, — это обязательное присутствие в нем сопричастности и соучастия, того, что Чарльз Уильяме называл «берущей на себя любовью» (substituted love), «взаимозаменяемостью» (coinherence) или «путем замены» («the way of exchange»)[ [223]]. «Я разделю с тобой всякое бремя», — обедает Юлии Христос и говорит об «испепеляющем огне сострадания». Мы соучаствуем в страданиях «Человека других», протомученика Христа всякий раз, когда соединяемся в любви с Его страстями, а в них — с болью всего человечества. Ибо, как сказано в «Книге нищих духом», любовь «переживает страдания других как собственное страдание, и не одно, а все». [ [224]] Страдание становится созидательным, а смерть — мученической, только если все это ради другого.

Мотив предстательства, соучастия в страдании — один из ключевых в «Хасидских преданиях» Мартина Бубера. В них мы читаем о том, что один из самых почитаемых цадиков, равви Зуся, «все грехи, которые он распознавал в людях, считал своими собственными и обвинял в них самого себя». Столь велико было его чувство слиянности с другими, что однажды в сострадании к нераскаянному грешнику, он «сложил со своей души все достигнутые ею степени, пока она не опустилась до уровня души просителя, и сплел корень его души с корнем своей». А о равви Мойше Лейбе, которого два с половиной года терзали невыносимые боли, рассказывали: «Он все больше и больше убеждался в том, что страдает ради Израиля, и потому его боль, хоть и не становилась слабее, но преображалась»[ [225]].