Раби Нахман - Рассказы о необычайном

Тем временем злосчастные мудрецы ощущают себя в кольце преследователей. Им кажется, что все ополчились против них, ибо вместе с разумом они утратили чувство меры, представления об этических нормах и правилах вежливости. Мудрецы видят себя в ореоле прежнего величия, от которого в действительности сохранили лишь непререкаемость и апломб. На фоне нищенских лохмотьев это выглядит нестерпимой наглостью. Бааль шем, на которого они так яростно нападают, никак не похож на шарлатана и пользуется всеобщим доверием. В глазах людей он символизирует высшие силы, человеческую способность подняться над миром природы. Бааль шем действительно может повлиять на действительность, но не произвольно, а в соответствии с особыми, ведомыми ему законами. Неудивительно, что мудрецы нигде не могут найти управу на своих обидчиков. Ведь сущность их жалоб состоит в том, что люди верят в сверхъестественные способности бааль шема, иными словами - верят в чудо. Подобные обвинения можно возвести буквально на каждого встречного, ибо почти все люди в той или иной степени верят в чудесное. Мудрецы тщетно ищут "справедливости", никто не готов выслушивать их оскорбительные опровержения и нападки на чудотворца. И независимо от того, насколько обоснованы их жалобы в формальном смысле, настойчивость оборачивается для мудрецов лишь очередными синяками да шишками.

Новая встреча мудреца и простака

Новая встреча мудреца и простака во многом отлична от предыдущей. Мудрец не узнает простака, ибо его взгляд вообще устроен так, что легко замечает только недостающее. А простак, конечно, ничего не потерял и только обогатился. Простак первым узнает мудреца и возвращается к высказанной в прошлый раз критике в его адрес (тогда она свидетельствовала о том, что простак перестал быть таковым). Теперь прежний простак министр, он в состоянии изложить суть дела куда более глубоко, чем мудрец, - ведь последний на своем пути дошел до полной нищеты, лишившись и наследия, и мудрости. Казалось, что мудрость лишь укрепляется и углубляется, но в действительности шел процесс саморазрушения как ее самой, так и связанных с нею достижений. Такова мудрость мудреца. А мудрость простака в то же самое время позволила ему добиться поразительных успехов, сказочно обогатиться и занять пост, о котором мудрец не может даже мечтать.

Простак подводит итог: это мудрец (за которым вся мудрость мира) не в состоянии достичь простоты. А простак как раз может стать мудрым. Простота бесконечно далека от мудреца, ибо его мудрость несовершенна. Она позволяет постигать вещи до определенной границы, и все, что остается за ее пределами, ускользает от него. Эта граница - философский рационализм, не позволяющий, в частности, оценить преимущества недалекой и глуповатой, как кажется, простоты. Тем не менее, хотя поначалу создается впечатление, что простаку не дано усвоить тонкие рассуждения и сложные градации разного рода мудрости, оказывается, что по мере своего развития он вполне способен овладеть ими. Правда, мудрость простака иная, чем мудреца, да и сами их взгляды на то, что такое мудрость, различны. Однако в конечном итоге это неважно, ибо с точки зрения результатов иерархической разницы между той и другой мудростью нет. Более того ограниченность мудреца присуща самой его мудрости, она непреодолима изнутри и потому уступает простоте, которой непредубежденность и целостность восприятия позволяют развиваться без ограничений.

На мудреца встреча с простаком не производит никакого впечатления. Он замуровал себя в стенах своей мудрости, как в неприступном убежище, и оттуда видит мир, вернее то, что ему показывает кривое зеркало его закосневшей мудрости. Этот человек убежден, что мудрость - это то, что он знает, а то, чего он не знает, лишено какой-либо ценности и не заслуживает познания. Он желает разобраться с простаком в главном вопросе своей философии: отрицании существования царя. До сих пор доказательства своей правоты давались мудрецу легко: ведь царя никто не видел, знание о нем передавалось из поколения в поколение по традиции. Однако переубедить простака - едва ли посильная задача, ведь у того была возможность лично удостовериться в существовании царя. Простак - в числе тех редчайших избранных, которые удостоились лицезреть его. О существовании царя простаку известно не от кого-то третьего, а из первых рук. Его веру невозможно поколебать, ибо она коренится в мистическом откровении, в переживании высшей реальности. Такую веру называют пророческой.

На сей раз мудрец разворачивает более сложную и утонченную систему аргументации, так как его обычный главный довод, рассчитанный на подрыв традиции, - "откуда тебе известно, что царь существует?" - в данном случае не годится. Мудрец не может оспаривать сам факт откровения, и потому он спрашивает: "Откуда тебе известно, что тот, кого ты считаешь царем, действительно царь?" Не оспаривая реальность откровения, которое пережил простак, он хочет заставить его усомниться в природе этого откровения: действительно ли оно было вызвано контактом с Б-жеством, а не с фантомом? "Люди внушили тебе, что это был царь!" Мудрец стремится вселить в простака неуверенность в истинности пережитого им Б-жественного откровения.

Ясно, что в этой точке дискуссия должна прекратиться. Простак не может объяснить мудрецу, что означает "лицезреть царя", когда в самом откровении содержится доказательство его абсолютной достоверности и истинности, так что у пережившего его не остается ни малейших сомнений. Мудрец не в состоянии понять это, как не в состоянии сам "увидеть" царя, ибо его мудрость закрывает перед ним доступ ко всякой действительности, и тем более к той, в которой раскрывается Б-жественное.

Ситуация мудреца представляется безвыходной. Он никогда не сможет убедиться в существовании царя. Его мудрость и сама система аргументации не допускают этого. Мудрец не верит в царя, ибо с его точки зрения невозможно верить в то, что недоступно человеческому восприятию и переживанию, поэтому ему необходимы свидетели, видевшие царя. Однако, когда такие свидетели находятся, он не верит им, ибо, по его мнению, они не в состоянии различить высшую, Б-жественную реальность (в этом есть нечто от самого первого сомнения царь столь возвышен и недоступен, что простой смертный не может лицезреть его). Таким образом, носители традиции не могут быть свидетелями, поскольку говорят с чужих слов. Те же, кто свидетельствует на основе личных впечатлений, объявляются неспособными постичь истинный смысл увиденного, узнать царя. Мудрец основательно забаррикадировался в тупике своего неверия. Он никогда не признает существование царя с чужих слов. В то же время возможность самому увидеть царя также исключена, ибо для этого нужны определенные человеческие качества, среди которых главное - открытость для такой встречи.

Мудрец движется по замкнутому кругу, этот путь никогда не приведет его к царю. Разорвать порочный круг можно только извне.

Азазель

Спор мудреца с простаком разрешается парадоксальным образом: не позитивно, а негативно. Мудрец прочно замкнут внутри своей позиции, и освободить его из заточения способно лишь сильное потрясение, неизбежно болезненное. Чтобы он смог, наконец, увидеть истинную действительность за стенами своей темницы, кто-то должен разрушить эти стены.

Азазель - дьявол, губитель, олицетворение сил зла, Сатан, ангел смерти, источник всех несчастий в мире. Правда, даже ему не дарована полная свобода действий, он вынужден подчиняться царским законам.

Если человека внезапно охватывает предчувствие приближающегося несчастья - это "зов" Князя тьмы. Ответ человека должен быть отпором этому зову. Он должен всеми силами укрепиться в добре, воцарить его в себе и других.

Проблема зла и его могущества подстерегает уже на пороге рационалистической философии. Рационалист в каком-то смысле настроен в отношении зла оптимистически: он не признает его самостоятельной сущностью и видит во зле лишь незначительное побочное явление, "тень" действительности. "Плохие люди", "невоспитанные люди" - так мудрец объясняет существование зла. Его преданность материалистическому и рационалистическому объяснению мира не оставляет в этом мире места ни для Царя царей, ни для Противоречащего - Сатана. Отказ считаться со злом и признавать его силу привел многие философские школы к искажению действительности (шаг, продиктованный отсутствием выбора) либо к полному крушению перед лицом зла, не желающего исчезать даже после того, как дано его объяснение. Понятно, что Азазелю ведомы пути, ведущие к человеческом сердцу, однако мудрец не принимает это в расчет, довольствуясь очередным "разумным" объяснением: это мой брат, который рассердился на меня за долгое отсутствие и решил надо мной подшутить! За таким "толкованием" трудно не разглядеть авторский сарказм. Кстати, оно ничего толком не объясняет и тем подобно другому объяснению: что мир управляем сам собой. Однако сила мудреца, как мы знаем, не в изобретении новых объяснений, а в дискредитации старых. Сейчас он утверждает, что таинственная фигура дьявола - человеческая выдумка, и все зло, которое связывают с Азазелем, в действительности обязано своим происхождением "брату" - чисто человеческому фактору, без малейшей инфернальной примеси. Сатирическая нота о "братстве" мудреца с чертом (вспомним, что мудрец и простак - единственные сыновья) звучит как насмешка автора. Раби Нахман наверняка имел в виду слова Танаха: "И нерадивый в своем деле - брат губителю" ("Мишлей" - "Притчи", 18:9) или: "Кто обирает отца своего и мать свою и говорит: "Это не грех", - тот товарищ губителю" (там же, 28:24). Мудрец выдумывает любое объяснение, лишь бы не видеть действительного положения вещей, лишь бы избежать ситуации, в которой он будет вынужден признать истину. И потому, убедившись, что черт действительно надел личину его брата, мудрец торжествует: он вновь оказался прав! На сей раз его вводит в заблуждение способность Азазеля принимать любое обличье. Однако не это главное и суть происходящего вовсе не в том, братом ли мудреца или кем-то другим прикинулся Князь тьмы. Самонадеянность и высокомерие коварные поводыри. Они ведут мудреца, ослепленного собой, прямо в пасть дьявола.