Софроний Сахаров - Подвиг богопознания. Письма с Афона (к Д. Бальфуру)

Письмо 6. Об основах духовной жизни

Внутреннее делание — единое на потребу. О радости духовной и плотской. О выборе старца. «Стойте в вере». Об истинно великом. Об уразумении Креста и подвига веры. Начало духовной жизни — борьба со страстями. О ведении истины и духовной основе ее восприятия

Афон, 6 (19) октября 1932 г.[121]

Глубокочтимый батюшка отец Давид, возлюбленный о Христе брат мой!

Начиная это письмо, призываю на него Ваше благословение и прошу у Бога помощи мне за Ваши молитвы.

Последний месяц, от постоянного переутомления, я дошел до болезненного истощания и много страдал из-за этого. Сегодня чувствую себя несколько лучше и поэтому решил начать Вам письмо, которое смогу отправить не ранее воскресения (так как почта ходит один раз в неделю, именно по воскресным дням). Если бы я чувствовал себя здоровым, то давно написал бы Вам что-нибудь в ответ на Ваше большое письмо[122], но и теперь, к сожалению, я не чувствую себя в силах с должным настроением и обдуманностью написать Вам о некоторых труднейших вопросах, затронутых Вами в вышеуказанном письме Вашем. Во всяком случае, беру побольше бумаги и буду писать Вам, нагромождая одно на другое, надеясь, что Вы свяжете все в своем уме в одно целое.

В большом письме[123] Вы пишете: «Я большой реалист, у меня жажда подлинного бытия; я не могу жить фразами и мечтами, или же если я чувствую, что так живу по немощи или по принуждению, то мне бывает стыдно и печально». Я радовался, читая эти мысли и чувства Ваши, которые достойны мужа благоразумного.

Но удивляет меня, как же это в Вашей душе рядом с такими достойными похвалы мыслями и стремлениями уживаются совершенно юношеские движения души. В последнем письме пишете так: «Почти невозможно сосредоточиться, молиться внимательно, чувствовать, кто я такой, что я делаю здесь и прочее»[124]. Разве Вы забыли уже, почему Вы туда поехали? То есть по сознанию, что это делаете по воле Божией, о чем раньше писали. Да, и это сознание надо крепко удерживать в чувстве сердца[125]. «Чувствовать, кто я такой!» Грешник недостойный; а иначе что же можно чувствовать? Это у Вас какое — то тщеславное самолюбование; надо с этим бороться, а то мы дойдем до смешного и глупого состояния. «Что я делаю здесь?» Господь дает Вам время на покаяние, место, удаленное от суеты, покой, необходимый для молитвы и самоиспытания. Господь дал Вам и материальные средства к жизни, чтобы Вы имели возможность без излишних забот о хлебе земном все свое попечение приложить на стяжание Царства Небесного. Это и другое, подобное этому, должно сознавать и благодарить Бога за все эти благодеяния; а обращаться вниманием на рассматривание себя извне, на тщеславное самолюбование совсем не должно. За это даже каяться нужно пред Богом.

Но Вы еще не имеете ни опыта, ни даже знания о том, что же Вам делать. Вот и познайте немощь свою. Бездействие пустынной жизни Вам недоступно совершенно. Привыкли Вы к деятельности внешней, а внутренняя жизнь для Вас совсем неведома. Этому Вы должны поучиться, об этом подумать. Нам нужно привыкать внимание ума своего обращать на рассматривание сердца: что в нем делается, о чем оно помышляет, какими чувствами живет, в каком состоянии находится, то есть согласном ли с заповедями Божиими или обуревается страстями (гневом, раздражительностью, блудной страстию, самолюбием и прочим). Это постоянное засматривание в свое сердце с молитвою должно довести до того, чтобы ум с сердцем стали неразлучными. Тогда Вы познаете[126] подлинное бытие, которого жаждет Ваша душа[127]. Когда Вы ходите по лесу и размышляете, то берегитесь от мечтательности. Хорошо тогда читать устами Иисусову молитву и думать о Боге. Хорошо и тогда и в другое время изучать душу свою, наблюдая за нею.

Вы знаете хорошо, что бывает печаль «по Бозе» (богоугодная) и бывает о мире (богопротивная), также и радость или веселие бывает по действию благодати, а бывает и бессловесная (бессмысленная, ἄλογος) от врага. В последнее время я опечален именно тем, что Вы теряете серьезность отношения к делу своего спасения; повеселели Вы каким-то плотским веселием[128]; так что душа моя не хочет и говорить о том, что нам так существенно важно.

Дорогой отец Давид, простите меня за придирчивость, за то, что я ловлю Вас за каждый промах Ваш, но я это делаю потому, что в будущем (быть может, недалеком) Вы уже не найдете человека, который по чувству неложной любви укажет Вам Ваши ошибки, а это для нас так нужно (то есть когда кто по доброму чувству указывает нам на наши недочеты). Вам нужно теперь же учиться по — настоящему духовно испытывать себя, а то как мы поможем другим, которые будут просить нас научить их этому необходимому для нашего спасения деланию. Я очень хочу, и молюсь об этом Богу и Пресвятой Владычице нашей, чтобы у Вас воспиталось духовно — аскетическое чувство, чтобы не остались Вы на общем среднем уровне душевного понимания христианской нравственности.

Приложим заботу о том, чтобы в нас возрастали чувство страха Божия и сознание величия нашего звания христианского; не допустим овладеть нами бессловесной плотской веселости[129]. Нам шутить не приходится. Впереди либо спасение[130], к которому ведет узкий, скорбный, слезный путь, либо ад — к которому проложена широкая веселая дорога. Не надо распускаться, а, наоборот, покрепче препоясать чресла. Когда придет помысл: «Зачем я здесь?», то хорошо подумать о том, что не имамы зде града пребывающаго, но грядущаго взыскуем [131].

Раньше Вы писали о своем желании поскорее найти старца. Но знаете ли Вы о том, какой Вам нужен старец? Чтобы с Вами справиться — старец должен быть чудотворцем, иметь дар прозорливости и пророчества и учительства, быть во всем совершенным, бесстрастным, подобно преподобному Серафиму. А если Вы попадете к старцу, у которого кроме дара рассуждения ничего особенного вышеестественного нет, то Вы не уживетесь с ним. У Вас нет еще к тому психологической подготовки и простоты веры. У Вас надо благочестиво убить не только волю, но и разум Ваш[132]. Нет у Вас и доверия. Бродите Вы, как молодое вино. Впрочем, Вы хорошо сделали по отношению ко мне, неоднократно пытая меня, почему я сказал то и другое; например, «на каком основании Вы предсказываете это или принять ли Ваши слова буквально или нет?» И в другом месте: «Если нет у Вас полной уверенности, ничего не обещайте и не предсказывайте; а если есть, то делайте это более ясно, если это возможно»; и особенно Вы обратили внимание на следующие мои слова: «Не на простое обычное место Вас зовет Господь, но на большее служение и больший обычного подвиг».

Дорогой мой, помните, что я собрат Ваш, и притом меньший Вас; не требуйте от меня многого, ибо я нищ, и убог, и боляй, и ничтоже есмь. К словам моим относитесь проще, извиняя мне мою немощь[133]. Я же впредь буду избегать такой формы беседы с Вами и всегда, говоря о будущем, добавлять быть может, а если когда забуду это сделать, то Вы сами добавьте. Еще при беседе нашей личной на один из подобных вопросов я ответил Вам то, что есть на самом деле, то есть что я не пророк и не прозорливец. Но думаю, по благодати Божией, что так будет; то есть что Вы должны потрудиться на ниве Христовой в поте лица своего. Похваляя Вашу требовательность по отношению ко мне, я вообще не сочувствую ей, когда это Вы делаете по отношению к другим. Не то что Вы много читаете в сказанном Вам или придаете словам большее значение, чем следует, а думается мне, что еще торопитесь Вы и не познаете вещей так, как это должно.

Не подумайте, что я защищаю себя или дерзаю на какое-либо сравнение, но в связи со всем этим мне приходит вопрос, как должен отец Давид не любить Апокалипсиса и других пророческих книг и даже некоторых мест в Евангелии и в посланиях за их именно неопределенность и неясность, не поддающуюся часто толкованиям. Отныне «положу хранение устом моим», чтобы удовлетворить Вашему желанию, так как не только будущего, но и настоящего я не знаю толком.

Вы пишете: «Но если это не так, если я по своему реализму, своей жажде непосредственного духовного опыта читаю слишком много между строками Ваших писем и приписываю Вашим словам большее значение, чем следует, то это очень опасный уклон, способный ввести меня или в прелесть, или в разочарование и отчаяние». Да сохранит меня Господь, как я уже и раньше писал Вам, чем-либо повредить делу Вашего спасения. Вся моя забота о том, чтобы, поскольку это в моих слабых силах и разуме, указать Вам на путь к подлинному бытию[134], по которому Вас поведет благодать Божия, а сам я отойду от этого непосильного мне дела.