Дени Баксан - След Сатаны

Вот так и действуют те, кто намеренно или по неведению путают местами добро и зло: преступление называют «наведением законности и правопорядка», а законную борьбу народа за свою независимость называют бандитизмом, уголовщиной. Мы видим, что причина «нелюбви» России и русских к чеченцам не является следствием того, что чеченцы нарушают какие-то общепризнанные международные законы и права. По всем законам — Божественным, человеческим и юридическим — чеченцы имеют право на национальную независимость. Тогда, быть может, причины антагонизма между русской и чеченской нациями следует искать не в Чечне, а в самой России?

5

С предельной четкостью кредо российской политики по отношению к кавказцам вообще и к чеченцам в частности сформулировано в знаменитом предписании императора Николая I главнокомандующему Отдельным Кавказским Корпусом генерал-фельдмаршалу И. Ф. Паскевичу-Эриванскому. В этом предписании, направленном из Санкт-Петербурга в сентябре 1829 года, после победоносного завершения русско-турецкой войны, указывается:

«Кончив таким образом одно славное дело, предстоит Вам другое, в моих глазах столь же славное, а в рассуждении прямых польз гораздо важнейшее, — усмирение навсегда горских народов или истребление непокорных».

Иными словами, перед кавказцами ставилась нехитрая дилемма: покорность или смерть.

Со времен империи Романовых в России поменялось несколько систем власти, но с чем в своей политике пришла к завершению XX столетия сегодняшняя «демократическая» Россия? Суть ее политики по отношению к новообразовавшимся государствам СНГ (не говоря уже о бывших «автономиях») без всяких этических формальностей обозначил председатель комитета первой Госдумы по делам СНГ и связям с соотечественниками Константин Затулин:

«При всем уважении к этим государствам, многие из них обречены стать нашими сателлитами или умереть — ровно до этой степени я признаю их территориальную целостность».{757}

Перед народами бывшей советской империи опять ставится традиционная российская дилемма: национальное рабство или смерть. Россия сегодня является единственной страной в мире, которая провозглашает этот людоедский принцип своей политики открыто, нарушая шаг за шагом, с аккуратной методичностью, не пропуская ни одного пункта или статьи, все международные правовые договоренности и резолюции ООН. В частности, в Чечне не осталось ненарушенным ни одно из постановлений ООН, регламентирующих взаимоотношения метрополии с зависимыми народами, стремящимися обрести национальную самостоятельность.

Если в периоды имперского могущества Россия могла порабощать такие крупные народы, как, например, поляки, то сегодня, в период упадка, ярость русизма все же избирательна и осторожна — она обрушивается на малочисленные народы, не включенные в систему международной защиты. Дмитрий Фурман по этому поводу пишет:

«Надо перестать лебезить перед сильными и богатыми и обижать слабых (обратите внимание, как по-разному мы ведем себя с Прибалтикой, замахиваться на которую боимся, ибо она — Запад, и с Грузией, Азербайджаном, Таджикистаном, народы которых долго не забудут российские войска, которым мы со смесью наивности и цинизма стремились придать статус миротворческих сил ООН)».{758}

Эта избирательность выглядит еще более омерзительной в соединении с кровожадностью по отношению к слабым. Но кто сказал, что в русизме может быть хоть намек на благородство или великодушие? Ведь русизм — это психическая патология, смешанная с изрядной долей элементарной трусости.

Д. Фурман видит причину комплекса неполноценности, присущего русскому народу, в чувстве униженности, а истоки этой униженности в «слабости собственного русского национального самосознания, в неуважении русских к самим себе». И далее продолжает: «Если ты сам себя не уважаешь, не жди уважения йот других. И фактов, свидетельствующих о нашем неуважении к себе-хоть отбавляй. Это проявляется и в том, что число поездок за рубеж у нас — важнейший показатель социального статуса, и в том, что большинство российских ученых готово при первой же возможности уехать на Запад, не думая о будущем российской науки, как большинство бизнесменов готово продать за валюту все что угодно; в том, что израильское посольство измучено русскими, пытающимися выдать себя за евреев и во многом другом… Я говорю… о фразе „Россия — великая держава“, которая в последнее время не сходит с уст наших политических деятелей. О чем говорит эта фраза? О том же, о чем говорили бы фразы: „я — великий человек“ или „такой крупный ученый как я“, „такой всеми уважаемый человек как я“ — о глубокой, хотя и подавленной неуверенности… Вообще хвастовство — всегда прикрытие ощущения собственной неполноценности…» И следствие этого комплекса неполноценности: «раз уж не любят, то пусть хотя бы боятся».{759}

Комплекс неполноценности перерождается в манию величия, манию русизма, манию «Третьего Рима». Эту манию какое-то время может сдерживать тривиальная боязнь получить сильный и адекватный отпор, но она не исчезает, ибо не исчезает комплекс, ее породивший — неустроенная, грязная, пьяная жизнь. Татьяна Морозова так пишет об этом:

«Невероятная устойчивость идеи Третьего Рима, неискоренимость ее — недаром, неспроста, неслучайна. Пусть в Москве спичек нет, трамваи не ходят, пусть даже сгорит Москва дотла — а все-таки она Третий Рим, и на меньшее мы никак не согласны».{760}

Здесь и таятся истоки затулинского девиза «стать нашими сателлитами или умереть», отражающего вечный имперский зуд России по отношению к другим, более слабым народам: «покорить или умертвить». Эта мания, это психическое расстройство целой нации, порожденное комплексом неполноценности, и есть причина ненависти России к чеченцам, которые никогда не покорялись, а на смертельный удар отвечали ударом — сколь бы несоизмеримо малы не были их силы.

Все остальное — вторично. Все остальное — нагромождение внешних проявлений, раздробленных частностей. Целые горы полуправды, домыслов и откровенной лжи навалены на простую и ясную истину: Россия, влекомая своей маниакальной неполноценностью, пытается утвердить себя в своих собственных глазах за счет покорения или уничтожения чеченцев. Почему именно чеченцев? Только потому, что остальные народы не рискнули связаться в серьезной борьбе с кремлевским монстром и предпочли принять то, что чеченцы в силу своей исторической памяти не захотели и не смогли принять — покорность.

6

В этом утверждении нет ничего оскорбительного для тех народов, которые предпочли не ввязываться в большую драку с Москвой. Каждый народ, как и отдельный человек, живет по своей шкале ценностей и сам расставляет на ней приоритеты. Но и эти народы должны попытаться понять чеченцев, вся обозримая история которых заполнена войнами, кровью, унижениями, депортациями и подавлением национального духа, источником которых всегда и неизменно выступала Россия. Поэтому в чеченцах особенно сильна идея независимости. Игорь Бунич пишет об этом так:

«Эта идея витала в воздухе, делая его плотным и напряженным, ибо ее генерировала чеченская земля в течение, по меньшей мере, двух столетий. Это была идея национальной независимости. А если говорить точнее и понятнее — независимости от России. Присоединенные к России в результате войны, продолжавшейся (официально) более 50 лет, чеченцы делали все, чтобы каким-то образом от России отделиться.

В России, а позднее в СССР, подобные настроения пресекались чуть ли не на уровне „невысказанных мыслей“ и, разумеется, исключительно путем грубого насилия и принуждения самыми варварскими методами, имеющими обобщенное название „геноцид“.

По масштабам гонений, по методам геноцида (от массовых истреблений и депортаций до презрительной дискриминации и шельмования всего народа, как нации преступников, охваченных комплексом суицида) судьбу чеченцев можно сравнить разве что с судьбой евреев. Но если евреям в их тысячелетней борьбе за выживание удалось все-таки поставить дело так, что весь мир болезненно и резко реагирует на любое проявление антисемитизма, откуда бы оно не исходило, то чеченцам этого пока не удалось.

Мир ничего не знал о них и, что хуже всего, совершенно ими не интересовался. Кафры, зулусы, австралийские аборигены и даже, извините, канадские тюлени, когда им грозило истребление или ущемлялись их гражданские (!) права, вызывали в западном мире больше эмоций, чем трагедия чеченского народа, продолжавшаяся 200 лет.

Прикованный к России крепкой цепью двухвекового геноцида чеченский народ вынужден вместе со своей непутевой метрополией переживать бесконечные политические катаклизмы, военные катастрофы и экономические крахи, которые обрушивались на Россию с роковой неизбежностью морского прибоя. Никто в Чечне никогда серьезно не размышлял, как они будут жить, обретя независимость, не имея ни сопредельных независимых государств, ни выхода к морю, ни даже судоходной реки. Лишь бы отделиться от России!»{761}