Виктор Санчес - Путь Толтеков: перепросмотр. Исцеление травм прошлого

Поясню на примере. Мэри — очаровательная пятилетняя девчушка, полная жизнерадостности и жгучего любопытства, ибо мир вокруг ребёнка — неисчерпаемое поле исследований и потрясающих открытий. Её мать Джейн безмерно любит свою дочь, но очень редко выражает свои чувства. По пальцам можно пересчитать те моменты, когда она обнимала и целовала Мэри. Однако Джейн вовсе не плохая мать, просто она впитала такое отношение с самого младенчества — её родители никогда не выражали своих чувств. Так где было Джейн научиться тому, как это делать?

Силу своей любви к дочери она выражала в ином: школьная одежда всегда сверкала чистотой, детская комната была светла, просторна и завалена такими игрушками, о которых иные малыши не могли даже и мечтать. По всему было видно — Джейн старается как может, чтобы её Мэри жилось наилучшим образом.

Но Мэри постоянно чувствовала, что в её жизни чего-то недостаёт. Чётко и ясно сформулировать это в свои пять лет она, конечно, не могла, но будто что-то важное отсутствовало, когда Мэри отправлялась спать или выходила из дому в школу.

Особенно это ощущалось по завершении уроков. Дети выбегали гурьбой из школы, у входа их ожидали радостные родители — объятия, поцелуи, расспросы и ответные обстоятельные рассказы о том, что сегодня проходили, кто с кем подрался, кто в кого влюбился, и тому подобных событиях детской насыщенной жизни.

Встреча же Джейн и Мэри выглядит совсем по-иному. Они молчаливо берутся за руки и подходят к дорожному переходу.

— Мэри, ты должна очень внимательно переходить улицу.

— Да, мам.

— Видишь, как я это делаю. Сначала смотрю направо, потом налево…

— Да, мам.

Дорогу перешли, опять повисает тягостное молчание. Мэри хочется бегать, прыгать, веселиться, играть, петь, но робкие её попытки неизменно вызывают строгое выражение на лице Джейн, которое лучше всяких слов сообщает: запрещено! Дома, как правило, звучит лишь монолог — это Мэри разговаривает со своими куклами, — который изредка прерывается короткими репликами её матери: «Вымой руки… доешь всё, что на тарелке… убери за собой…»

Мэри часто снится один и тот же сон: она радостно бежит навстречу маме, та подхватывает её на руки, целуя и крепко обнимая, а потом они идут и без умолку говорят о чём-то интересном…

Отец Мэри, Сэм, совсем не такой, как мать, и в грустные минуты своей жизни Мэри закрывает глаза, вспоминая его сильные руки, что подбрасывают её к самому потолку, мягкую улыбку, сияющие глаза и то, каким удивительно иным выглядит мир с высоты его плеч, на которых она так любит сидеть. Как жаль, что её папа так много времени проводит в разъездах по делам фирмы.

Сэм — коммивояжёр, он на очень хорошем счету у администрации фирмы. Ответственный отец и заботливый муж, он часто трудится сверх положенного, чтобы обеспечить семье должный доход. И в редкие свободные дни не было для Сэма большей радости, чем играть и разговаривать со своей маленькой принцессой. Но как же редко это бывает!

Как-то Сэм не появился дома даже тогда, когда все командировочные сроки уже истекли. Прошёл день, другой, третий.

— Мам, когда приедет папа?

— Уже скоро, не волнуйся.

— Когда скоро?

— Очень скоро. Просто его, наверное, послали с товаром и далекий город, — сама немного беспокоясь, объясняла и себе, и дочери Джейн. — Иди лучше играть.

Но Мэри было не до игр, она всё смотрела и смотрела на калитку, надеясь услышать знакомые шаги.

Что касается Сэма, то он вовсе не спешил в семью из некой дальней командировки, а сидел вдребезги пьяный в грязном пабе совсем рядом, на другом конце улицы. Никто сейчас не узнал бы в нём того респектабельно-уверенного в себе человека, каким он был ещё несколькими днями ранее. В голове у Сэма, что уже долгие часы сидел среди винных паров, табачного дыма и гула завсегдатаев, бесконечно прокручивалось одно и то же воспоминание.

Ясное рабочее утро не предвещало ничего дурного. Разве что ближе к обеду позвонили предупредить, что его ждут у менеджера. «Зачем это я понадобился старине Эдду?» — пронеслась у Сэма мысль. Неладное стало ощущаться, когда он направился к нужному кабинету по опустевшим коридорам фирмы. «Куда это все подевались?» Оказалось, все сотрудники толпятся в кабинете менеджера, и, что самое удивительное, главное кресло занимает вовсе не старина Эдд. Незнакомец, что сидел теперь на его месте, приказным тоном сообщил: «Ваша фирма куплена нашей компанией. Сейчас мой главный помощник огласит список тех, кто оставлен работать. Если вы своей фамилии не услышите, поднимитесь этажом выше в бухгалтерию, где вам выдадут остаток причитающихся вам денег. Извините, джентльмены, экономическое положение в стране тяжёлое, и компания не могла не пойти на сокращение штатов».

Сэм почти не сомневался — его-то на улицу не выбросят, раз он принёс фирме столько прибыли. Но вот вошёл со списком новый помощник, и Сэму стало не по себе — им оказался не кто иной, как вечный его соперник по работе и закоренелый завистник. «Если новое начальство с ним заодно, — обмирая, подумал Сэм, — я пропал!»

«О, и вы здесь, — начал тот лживо-задушевным голосом, зловеще улыбаясь. — Что ж, удачи вам, удачи. Смотрите, не прослушайте свою фамилию, сейчас начну читать». После такого вступления список можно было и не слушать — всё и так стало ясно.

Донельзя подавленный и сокрушённый, Сэм вышел из кабинета: «Как могли они со мной так поступить?! С тем, кто принёс им такую уйму деньжищ! Может, это ошибка? Надо непременно выяснить». С нарастающим чувством гнева он вернулся к двери кабинета, но секретарша уведомила, что начальник не принимает. Сэм потерял голову, прибежали охранники и завязалась драка. Побитый и уже в буквальном смысле вышвырнутый на улицу, Сэм побрел куда глаза глядят. Следующее утро застало его на парковой скамье, насквозь продрогшего от ночного холода. Затем два дня потонули в алкогольных возлияниях, на которые в какой-то грязной забегаловке ушли все полученные при увольнении деньги. Наконец Сэм собрал остатки сил и разума и поплёлся домой.

Мэри увидела его ещё издалека. Сердце радостно забилось, и она вовсю помчалась к нему навстречу.

— Папа, папа пришёл! Ты поиграешь со мной? Смотри, у моей куклы новая причёска! — закричала Мэри и, подбежав, крепко обняла его.

Дохнувший на неё перегаром Сэм едва различал мутным взглядом формы окружающего мира: сознание как в дыму, голову ломит, а тут ещё ему мешают добраться до постели, чтобы уснуть и хоть на время позабыть всю тяжесть свалившихся проблем!

— Пошла прочь! Не видишь, мне и так плохо! — заорал он на дочь. — Дай пройти!

И от неистового толчка Мэри отлетела на газон. Сэм протопал мимо, даже не взглянув на неё. Открылась и захлопнулась дверь дома. Поначалу был глубокий шок, затем прорвались безутешные рыдания. «Почему?! Что случилось с моим папой? Ведь он так меня любил!» — безответно звучали в детской душе вопросы. Из самых её глубин поднялось окончательное решение: «Никому, никогда и ни за что нельзя показывать, что его любишь!»

Так или примерно так прозвучала эта своеобразная клятва. Причём не в виде чёткой и законченной идеи, без слов и, возможно, даже без мыслей. Это был безмолвный обет, не сравнимый по силе ни с каким чувством; то, что я называю «энергетической командой».

Наплакавшись вволю, Мэри вернулась в детскую и вскоре забылась, играя с любимыми куклами. Прошло время, Сэм нашёл другую работу. Вроде бы всё нормализовалось, шло как прежде. Так минули годы, и Мэри стала красивой, стройной женщиной с хорошей работой и заработком, без каких-либо аномалий в своей жизни. За исключением одной — одиночества.

Ей уже тридцать три. Она здорова, привлекательна, образованна, не бедна. Но рядом с ней не удерживается ни один мужчина. Десять серьёзных связей — и десять разрывов по одной причине: из-за её, как считают партнёры, крайней холодности. Трижды посещала её глубокая любовь — и ни один раз не вылилось это в желанный для обоих брак и создание семьи. «Я так тебя люблю! А ты? Ты меня любишь?» — спрашивали не единожды эти мужчины. И всегда безответно.

Конечно же, она была искренне к ним привязана, очень дорожила этими отношениями, но что-то внутри неё, гораздо более сильное, чем ум, воля и страстное желание, запрещало выказывать свои чувства. Она буквально ненавидела себя за это, но поделать ничего не могла. Стоило лишь любовнику нежно прикоснуться к ней, как всё её тело деревенело и словно отнималось. В свои тридцать три она всё ещё девственница и прекрасно понимает, что это просто ненормально.

Психотерапевт, сеансы которого она посещала, много раз пытался выяснить, не подвергалась ли она в детстве сексуальному насилию. Ничего подобного, конечно, припомнить Мэри не могла, а он воспринимал её отрицания как несомненный признак глубокого вытеснения инцидента из памяти.