За порогом жизни, или Человек живёт и в Мире Ином - Инна Волошина

не мог сдвинуться с места. Мои ноги словно срослись с землей. Мне стало жутко. «Старичок» исчез, а путы свои с меня не снял. И тут я услышал со стороны голос, всё тот же, звенящий металлом:

— Ты мой! Слышишь?! И будешь стоять тут, пока я не сжалюсь над тобой. Не захотел подобру идти со мной, пойдёшь силой.

Я огляделся — никого не было; кожа стала гусиной от страха, охватившего меня. А в воздухе громыхал его хохот, ужасающий хохот. Я невольно осенил себя трижды крестом, шепча: «Господи, помилуй; Господи, помилуй; Господи, помилуй» … И… о, чудо! Я почувствовал легкость во всём теле. Пошевелил ногами — они двигались свободно. Я возликовал! Но тут передо мной появился снова этот «старичок», вне себя от ярости:

— Так просто ты от меня не уйдёшь! Ты выиграл в этот раз, но теперь очередь моя.

Должно быть, я изменился в лице и он захохотал:

— Ха — ха — ха! Нет, не сейчас! Ты можешь идти, куда захочешь. Но я ещё найду тебя… — и он исчез так же внезапно, как и появился.

Я, что было сил пустился прочь от этого злосчастного места. Но, наученный горьким опытом, уже внимательно следил за дорогой, чтоб снова не свернуть куда-нибудь не туда, хотя где верное направление, я не знал. Вдоль дороги попадались небольшие колки берёзы и осины вперемешку. Кое-где к дороге склоняла свои ветви ольха. У меня потеплело на сердце: снова ольха, как и вначале пути, и я пытался себя этим успокоить. Места были благодатные. У родничка, испив воды, я немного притупил чувство голода. Это чувство, что я голоден, не давало мне покоя, как будто я никогда и ничего не ел. Я сошёл с дороги, заметив в траве яркие бусинки земляники. Сколько я ни ел ягод, чувство сытости не приходило, и я продолжил путь. Чтобы отвлечься от мыслей о еде, стал петь, как напевала Анфиска, ополаскивая бельё в реке:

«Лебёдушка белая, Сизый голубок…»

Я так увлёкся воспоминаниями, что не заметил идущих мне навстречу двух человек. Они были одеты в белое, но не шли, а, казалось, плыли над дорогой. Они смотрели на меня с интересом. Должно быть я пел слишком громко, и они это слышали. Я сконфузился и замолчал. Решил, что больше петь не буду, а то слишком много привлекаю внимания. Пока я сообразил, что они так похожи на моего Учителя, и у них наверняка можно было бы узнать, на верном ли я пути, путники были уже далеко.

Всё было бы хорошо, меня не мучили ни жажда, ни жара, ни холод, но… нестерпимо хотелось есть. И, чтобы отвлечься, я стал думать о Тамаре и даже ругал себя за то, что только теперь вспомнил о ней. Ведь я так любил её, наверное она уже знает, что я где-то здесь, и, может быть, выйдет навстречу мне. Я так явно представил её идущей мне навстречу, что отшатнулся от женщины, которую не заметил на дороге.

— Ты что: слепой? — спросила она не без зла.

— Да нет, просто задумался. Извините, — пытался я робко оправдаться.

— А о чём думал, если не тайна?

— О любимой, — не задумываясь, ответил я.

— Ты видел её?

— Нет, но хочу найти.

— Послушай, голубчик, зачем идти куда-то, искать неизвестно что, когда я рядом. Иди ко мне, и я буду любить тебя ещё жарче, чем твоя возлюбленная, — и, прежде чем я сообразил о её намерениях, девица повисла на мне. Её руки обвили шею, а губы жадно тянулись к моим. Это было мерзко. Я с силой оттолкнул девицу от себя, да так, что она, никак не ожидавшая такого оборота, полетела в дорожную пыль.

— Ты что, совсем ошалел? — простонала она.

«Всё-таки это была женщина, и она, наверное, больно ударилась», — подумал я, решив помочь ей подняться. Но это было глупой ошибкой.

Она воспользовалась моей добротой и, когда я протянул ей руку, предлагая встать, с силой дёрнула меня на себя. Я потерял равновесие, и мы оба покатились по земле. Девица оказалась очень вёрткой, она как угорь ускользала из моих рук, и мне пришлось собрать все силы, чтобы подмять её под себя. Она же рвала на мне одежду и пыталась завладеть моим ртом. Мне удалось завладеть одной её рукой, что слегка парализовало её действия. Свободной рукой я сжимал ей горло до тех пор, пока она не ослабла. И только тогда я отпустил её. О, нет! Конечно, я не думал её убивать. Я был далёк от подобного, но у меня не было другого выхода. Иначе бы я не избавился от её присутствия.

Девица, бормоча угрозы, и держась за горло, пыталась отползти от меня.

Я отряхнулся. Видеть себя со стороны я, конечно, не мог, но вид у меня был плачевный. Разъярённая фурия порвала на мне всю рубашку. Рукава жалко обвисли. И, выругавшись про себя, я снял с себя рубаху и бросил девице в ноги. Она схватила её и стала жадно целовать, всё так же сидя в дорожной пыли; а я пошёл прочь.

Похоже, я здесь приобретал себе врагов, один лучше другого, коварных, каждый по-своему. Кроме Ядвиги я ни с чьей стороны не встречал к себе участия, да и она не была искренна со мной. Я чувствовал себя одиноким, совсем покинутым. И лишь мысли о Тамаре как-то утешали меня. А потом вспоминалась мама. Я почти не помнил её. Её лицо обрамляли белокурые волосы, этим Анна очень похожа была на неё, как говорила бабушка. Её облик рисовался мне смутным. И я подумал: «А ведь и мама где-то здесь, мне только надо найти Учителя, и тогда я смогу найти и её, и Тамару…»

Я предался мечтаниям и не заметил, как день сменила ночь. Вечерняя прохлада была ощутима, ведь по пояс я был наг. Надо было найти место, где можно было укрыться. Я сошёл с дороги и пошёл в сторону леса. Я вглядывался в деревья, надеясь найти дупло. И я нашёл то, что искал: огромный вековой дуб, а в стволе зияла тёмная дыра. Дупло было достаточно большим, но не настолько, чтобы я мог свободно в нём поместиться. Я осмотрел дупло, на ощупь нарвал травы и застлал дно в дупле. Кое-как мне удалось влезть в него, но находиться здесь я мог, только сидя на корточках. Я смирился с этим. Голод не давал мне покоя, неудобная поза — ноги совсем затекли, но усталость взяла