Фалес Аргивянин - Мистерия Христа

И вот мгла, которая давно уже стала собираться на горизонте, придвинулась ближе и стала мрачнее. И я, Фалес Аргивянин, увидел, как из неё выросли два гигантских чёрных крыла, похожих на крылья летучей мыши, как отверзлись два огромных кроваво-красных ока, как вырисовывалось чьё-то могучее, как дыхание Хаоса, гордое чело с перевёрнутым над ним треугольником — и вот, всё это неведомое, неимоверно тягостное «что-то» опустилось на Голгофу.

И во мгле грянул страшный удар грома, и могучим толчком потрясения ответила ему земля.

Раздался вой людской толпы, которая, околевая от ужаса, кинулась во тьме бежать куда попало, падая в рытвины и ямы, давя и опрокидывая друг друга.

А чёрная мгла склубилась в гигантское круглое тело, как тело Змея, и медленно вползла на Голгофу, о, чудо из чудес Космоса! Голова с кроваво-красными очами приникла к окровавленным ногам Распятого. И мои уши, уши Великого Посвящённого, услышали своеобразную гармонию Хаоса, словно поднимавшуюся отдалёнными раскатами грома из неведомых бездн Творения. То был голос самого Мрака, голос Великого Господина Материи Непроявленной в Духе[86] . Он сказал:

— Светлый Брат! Ты взял к себе слугу моего, возьми же к себе и его Господина…

— Ей гряди, Страдающий! — еле слышно прозвучал ответ с креста.

— И семя жены стёрло главу Змия! — послышался мне металлический шёпот Арраима. — Свершилось Великое Таинство Примирения[87]. Гляди, Аргивянин!..

И тут перед моими глазами развернулась такая дивная картина, которую мне не увидеть никогда, хотя бы биллионы Великих Циклов Творения[88] пронеслись предо мною.

Вспыхнул Великий Свет, и сноп его, широкий, как горизонт, восстал к Небу. И в снопе Света этого я увидел голову Распятого, такую божественно-прекрасную, озарённую таким несказанным выражением Любви Божественной, что даже хоры архангельские не могут передать того.

И вот рядом с головой Бога, ушедшего из плоти, вырисовалась другая голова, прекрасная гордой, но человеческой красотой: ещё не разгладились на ней следы страдания великого, ещё не ушли совсем знаки борьбы космической, но очи не были уже кроваво-красными, а сияли глубинами неба полуденного и горели любовью, неведомой людям, обращённой ко Христу-Победителю.

— Рождение нового Архангела! — прошептал Арраим.

И тут же, между двумя этими гигантскими фигурами, трепетал белый комочек света, радостно скользивший около груди Господа. То была освобождённая душа разбойника с большой Тирской дороги.

И точно струна гигантской арфы оборвалась в небесах, и тихий звук пронёсся над землёю:

— Свершилось!

И поползло с холма тело обезглавленного Змея, рассеиваясь в пространстве. Стало светлее.

Обуреваемый происшедшим, я подошёл ко кресту вместе с Арраимом и, посмотрев на Распятого, увидел глаза Его, ещё живые, но духа в них не было. То была одна человеческая плоть, страдающая, бесконечно добрая, бесконечно любящая, бесконечно просветлённая, но увы! — только человеческая. Дух отошёл от неё, оставив на последнее мучительное одиночество. И плоть простонала:

— Боже мой, зачем Ты оставил меня?[89]

— Клянусь Юпитером! Я не могу более выдержать! — хрипло крикнул возле меня центурион и, вырвав из рук бледного как смерть солдата копьё, с силой вонзил его в бок Распятого.

— Пусть я поступил против присяги, уменьшив его страдание, — сказал центурион, уставившись на меня полубезумным взглядом, — но того, чему я был сегодня свидетелем, не выдержал бы сам Август! Что это была за мгла, что за голоса, кем был этот казнённый, скажи мне, мудрый эфиопянин? — дрогнувшим голосом обратился он к Арраиму.

— Ты сам недавно сказал, солдат, что это был Сын Божий, — ответил ему Арраим.

Недоуменно разведя руки, грубый римлянин с выражением мучительного, неразрешимого вопроса глядел на покрытое уже тенью смерти лицо Галилеянина.

Я медленно обернулся и оглядел всё вокруг. Только два солдата, бледные и насмерть перепуганные, были на ногах, остальные ничком лежали на земле. Толпы уже не было; неподалеку валялся труп низенького священника с покрытым кровавой пеной лицом; у Креста Господня были всё та же приникшая к ногам Распятого женщина и Иоанн, весь ушедший в молитву, печальный, но просветлённый; могучая фигура римского солдата перед самым крестом, да два Сына Мудрости — я и Арраим — вот какова была обстановка последних минут Бога на Земле.

В теле жалкого менялы теплилась ещё жизнь. Очнувшийся уже центурион отдал приказание солдату перебить ему голени, а сам задумчиво отошел в сторону.

В это время из близлежащих кустов стали показываться бледные лица женщин и учеников Галилеянина. Я узнал Марию из Магдалы и Петра. Заметив меня, Мария подбежала ко мне и, заливаясь слезами, спросила:

— Мудрый эллин! Неужели Он мог умереть?

— Он воскреснет, Мария, — ответил я и, видя её страдания, обдал её теплом своей Мудрости.

Она вздрогнула и выпрямилась.

— Я знала это! Благодарю тебя, Мудрый! — прошептала она и, подбежав ко кресту, припала к ногам Распятого с другой стороны.

Центурион рассеянно глядел на эту сцену.

— Клянусь Юпитером! Я не знаю, что мне делать, — бормотал он.

— Не смущайся, храбрый солдат, — сказал ему Арраим, взяв его за руку. — Мне известны все намерения почтенного Понтия Пилата — он мой друг, — и поверь мне, что твоя милость по отношению к женщинам и ученикам Распятого не встретит его осуждения. Я знаю, он отдаёт тело почитателям Его…

— Спасибо тебе, эфиопянин, — ответил ему центурион, отирая пот, градом катившийся с его лица. — Но не скажешь ли ты мне, у кого я могу узнать подробно, кем был Распятый и что значат слова: «Сын Божий», невольно сорвавшиеся с моего языка? И что это за чудеса, свидетелем которых я был сегодня?

Задумчиво посмотрел на него Арраим.

— Не теряй из виду вот этого ученика, — ответил он, указывая на Иоанна. Он всё расскажет тебе, и ты узнаешь, Кем был Распятый.

— И будешь первым распятым на кресте христианином, — шёпотом добавил он, обращаясь ко мне. — Идём отсюда, Аргивянин, — сказал он громко, — да не будет лишних очей при изъявлении скорби Матери…

Мы медленно стали спускаться с холма. То там то сям лежали ещё не очнувшиеся от смертельного ужаса люди; несколько домов рухнули от подземного толчка. Небо немного очистилось, но ночь уже простирала покров свой над изредка ещё вздрагивающей землёй. Вдали показалась кучка спешивших людей; между них я узнал по длинной белой бороде мудрого Иосифа из Аримафеи[90].

Предпоследний аккорд Великой Космической Мистерии кончался. Начинался последний — Величайший.

Мир да будет с тобою, Эмпедокл!

Фалес Аргивянин

VII . Балкис — Царица Савская

Фалес Аргивянин — Эмпедоклу,

сыну Милеса Афинянина, —

о Премудрости богини

Афины Паллады — радоваться!

Раздвинем туманы минувшего, друг Эмпедокл, и пойдём со мною в область того, что люди будущих столетий назовут сказкой, а мы, неумирающие сознания Сынов Мудрости, пребывающей в анналах[91] Вселенной — Былью.

Была ночь, и Селена алмазной лентой отражалась в таинственных водах Нила. Я, Фалес Аргивянин, стоял на башне храма Изиды и заносил на свиток папируса свои вычисления о восхождении новой звезды Гора[92] в созвездии Пса.

И вот — ласковая рука легла мне на плечо, и зазвучал тихий голос Учителя — Великого Гераклита.

— Аргивянин! — сказал мне он. — Знаешь ли ты историю блистательной Царицы Савской — прекрасной Балкис?[93]

— Учитель! Ты знаешь, тысячи лет я погружён в изучение великих рукописей Бытия, — и я указал на простиравшееся над нами безбрежное звёздное небо. — Когда же мне было заниматься историей цариц Земли, хотя бы они были столь же прекрасны, как царица неба звёздного — Звезда Утренняя?!

Гераклит тихо покачал головою.

— Аргивянин! — сказал он. — В ответе твоём звучит ирония, без которой не может обойтись ум сына благородной Эллады, но, поверь мне, своему Учителю, что не для праздной болтовни задал тебе я этот вопрос. Сядь, сын мой, и выслушай меня.

И я сел рядом с Учителем моим, и полилась его тихая, гармоничная речь, такая тихая и такая гармоничная, что порой она совершенно сливалась со звучанием лучей бледной Селены, обливавшей светом своим и меня, и Учителя, и башню храма Изиды, и воды таинственного Нила, и загадочную глубь простиравшейся за рекой немой пустыни.

И вот что рассказал мне Учитель: «Когда Огонь Земли поглотил Чёрную Землю[94] перед рождением блаженной Атлантиды, и массивы первозданной Аемурии стали дном океана, — катастрофа не коснулась храма Богини Жизни, долго бывшего местопребыванием Царя Чёрных — таинственного Арраима. Но задолго до катастрофы неведомо куда исчез великий Царь, оставив свою землю, свой народ, свой храм и свою единственную дочь, ставшую первой жрицей Богини Жизни. Окружённая семью мудрыми жрецами, она, эта дочь, прекрасная Балкис, мужественно встретила ужасную катастрофу и мужественно перенесла её. И когда наконец спустя много месяцев рассеялись облака пепла и дыма, застилавшие небосклон, и обитатели храма Богини Жизни увидели себя на небольшом острове, окружённом мутными, пенистыми волнами нового океана, прекрасная Балкис совершила первое богослужение пред алтарём Богини Жизни и громко дала обет посвятить жизнь отысканию своего отца — таинственного Арраима, ибо она знала, что на нём почиет дыхание Богини Жизни Вечной и что умереть он — не мог.