Вот так мы теперь живем - Энтони Троллоп

хорошие люди. Отец Джон был ниже пяти футов девяти дюймов, но настолько тощий, что, когда не горбился, казался высоким. Густые темно-каштановые волосы он стриг коротко, по обычаю своей церкви, но постоянно ерошил, так что они казались непослушными и всклокоченными. В молодости, когда длинные локоны падали ему на лоб, он приобрел привычку в пылу разговора отбрасывать их пальцем, да так от нее и не избавился. Увлеченный спором, он постоянно откидывал волосы назад, а затем сидел, держась за макушку. У него был высокий и широкий лоб, огромные голубые глаза, длинный тонкий нос, запавшие щеки, красивый большой рот и мужественный квадратный подбородок. Жил он исключительно на то, что давало ему место священника, а этого не хватало даже на еду и одежду, но отца Джона Бархема это совершенно не заботило. Он был младшим сыном небогатого сельского джентльмена, в Оксфорде учился, чтобы занять семейный приход, и накануне рукоположения объявил себя католиком. Родные очень горевали, но не рассорились с ним, пока он не обратил одну из сестер. Когда его выгнали из дому, он попытался обратить других сестер письмами, и отец начисто вычеркнул его из своего сердца и перестал ему помогать. Молодой священник никогда не жаловался; пострадать за веру было частью его жизненного плана. Если бы он мог сменить религию, не претерпевая гонений и нищеты, это в каком-то смысле обесценило бы его обращение. Он считал, что отец, как протестант – а в его глазах протестанты были все равно что язычники, – имел полное право с ним разорвать. Однако он любил отца и бесконечно молился своим святым, донимая их просьбами, чтобы отец увидел истину и тоже стал католиком.

Он считал, что главное – вера и послушание, что человек должен отречься от собственного разумения и во всем повиноваться церкви. Вера – вот единственное, что нужно; нравственное поведение служит лишь ее свидетельством, не имея собственной ценности; если веры довольно для послушания, то нравственное поведение приложится само собой. Католические догматы были для отца Бархема истинной религией, и он готов был проповедовать их во время и не во время, доказывать их истину, никого не страшась и не боясь даже враждебности, которую может вызвать его упорство. Долг для него состоял в одном – по мере сил вести мир к своей вере. Возможно, трудами всей жизни он обратит лишь одного, обратит одного лишь наполовину, просто заронит у этого одного мысли, которые в будущем помогут тому обратиться. Даже это будет достойным делом. Он хотел бы посеять семя, но, коли этого ему не дано, по крайней мере взрыхлит землю.

В Беклс отец Бархем приехал недавно, и Роджер Карбери обнаружил, что он джентльмен по рождению и воспитанию. Еще Роджер выяснил, что он очень беден, и, соответственно, взял его под крыло. Молодой священник без колебаний принял соседское гостеприимство и как-то со смехом сказал, что будет счастлив отобедать в Карбери, поскольку дома у него есть нечего. Он принимал подарки с огорода и птичьего двора, говоря, что бедность не позволяет ему ни от чего отказываться. Такая искренность очень расположила к нему Роджера, и расположение это почти не пострадало, когда однажды зимним вечером в Карбери отец Бархем попытался обратить хозяина. «Я чрезвычайно уважаю вашу религию, – ответил Роджер, – но мне она не подходит». Священник продолжал, исходя из своей логики: если не посадить семя, то хотя бы взрыхлить землю. Такое повторилось два или три раза, и Роджеру это начало немного досаждать. Однако пыл молодого священника внушал невольное уважение. И Роджер был совершенно уверен, что эти разговоры не доставят ему иного вреда, кроме скуки. Потом ему как-то подумалось, что он знает епископа Элмхемского больше десяти лет и ни разу не слышал от того – кроме как с кафедры – никакого религиозного поучения, а этот человек, едва ему знакомый и отделенный от него самым фактом своей конфессии, постоянно говорит с ним о своей вере. Роджер Карбери был не склонен к глубоким раздумьям, но чувствовал, что манера епископа ему приятнее.

Леди Карбери была за обедом само очарование. Никто, глядя на нее и разговаривая с ней, не догадался бы, что ее гнетут многочисленные заботы. Она сидела между епископом и кузеном и умело беседовала с каждым, не обходя вниманием другого. Она была уже знакома с епископом и как-то заговорила с ним о своей душе. Тон первых же слов этого доброго человека убедил леди Карбери в ее ошибке, и больше она таких промахов не допускала. С мистером Альфом она часто говорила о своем разуме, с Броном – о своем сердце, с мистером Букером – о своем теле и его нуждах. Она была вполне готова при случае побеседовать о своей душе, но ей хватало ума не навязывать такую тему даже и епископу. Сейчас она восхищалась красотами Карбери и окрестностей.

– О да, – ответил епископ. – Суффолк – очень приятное место, а поскольку мы всего в миле-двух от Норфолка, я скажу то же самое о Норфолке. Хорошая птица свое гнездо не обгадит.

– Я люблю сельскую местность, которая сохраняет сельское очарование, – проговорила леди Карбери. – Стаффордшир и Уорикшир, Чешир и Ланкашир превратились в города и утратили всякую индивидуальность.

– Мы по-прежнему храним наши старые прозвища и репутацию, – сказал епископ. – Блажной Суффолк!

– Однако это прозвище всегда было незаслуженным.

– Как, надо полагать, и другие постоянные эпитеты. Думаю, мы сонный народ. У нас нет ни угля, ни железа. Нет живописных пейзажей, как в Озерном крае, ни богатых рыбой рек, как в Шотландии, ни охотничьих угодий, как в центральных графствах.

– Куропатки! – с очаровательным пылом вступилась за Суффолк леди Карбери.

– Да, у нас есть куропатки, красивые церкви и сельдяной промысел. Мы замечательно проживем, если не требовать от нас слишком много. Мы не можем расти и умножаться, как большие города.

– Именно за это я и люблю здешние края. Что хорошего в густонаселенных местах?

– Земля должна быть населена людьми, леди Карбери.

– О да, – ответила ее милость с ноткой почтения в голосе, чувствуя, что епископ, возможно, изрек божественное установление. – Земля должна быть населена, но я сама предпочитаю сельскую местность городу.

– Я тоже, – сказал Роджер. – И я люблю Суффолк. Люди тут здоровые, радикализм не так распространился, как в других местах. Бедные приподнимают шляпу при встрече, богатые думают о бедных. У нас сохранилось что-то от старых английских обычаев.

– Это так мило, – подхватила леди Карбери.

– Что-то сохранилось от старого английского невежества, – заметил епископ. – И все же мы улучшаемся,