Мистические истории. Фантом озера - Джеймс Брандер Мэтьюз

забрался в постель, парализованный страхом. Так я пролежал очень долго, вглядываясь в темноту и прислушиваясь. Сначала мне показалось, будто наверху по полу с шумом проволочили дюжее тело; потом его приподняли и грохнули об пол – да так свирепо, что от удара в моих окнах задребезжали стекла. С разных сторон слышалось приглушенное хлопание дверей. Временами чудилось, будто по коридорам – то туда, то сюда – прокрадывались опасливые шаги, кто-то носился по лестницам вниз и вверх. Порой шаги приближались к моей двери, гость мялся в нерешительности и опять отходил. Откуда-то издали доносилось и становилось все отчетливей побрякивание цепей: с каждым разом, как только скованный ими домовой, нога за ногу взбиравшийся по лестнице, одолевал очередную ступеньку, свободно висевший конец звякал о нее более чем явственно. Слышалось мне и невнятное бормотание, а порой полузадушенные вскрики; шуршали невидимые одеяния, и со свистом рассекали воздух невидимые крылья. Тут мне стало ясно, что я не один: ко мне в комнату вторглись чужие. Близ кровати чьи-то шумные вздохи и выдохи чередовались с таинственными перешептываниями. На потолке, прямо у меня над головой, вспыхнули три фосфоресцирующих шарика: повисев там с минуту, они полетели вниз – два упали мне на лицо, а третий на подушку, разбрызгивая теплую жидкость. Интуиция подсказала мне, что при падении все они превратились в капли крови: для подтверждения этой догадки зажигать свет было незачем. Далее мне начали мерещиться бескровные, смутно светившиеся лица и воздетые горе́ молочно-белые руки: отделенные от тел, они плавали в воздухе – возникая на мгновение и тут же исчезая. Потом все мгновенно стихло: на смену голосам пришло торжественное безмолвие. Я замер в ожидании, весь обратившись в слух; я понимал, что нужно зажечь свет – или мне конец. Но страх не давал мне и пальцем шевельнуть. Я кое-как ухитрился сесть в постели – и наткнулся носом на чью-то липкую руку! Тут меня оставили последние силы – и я рухнул обратно на подушку, точно пораженный апоплексическим ударом. Зашуршала чья-то одежда: кто-то, по-видимому, направился к выходу и покинул комнату.

Когда все вновь утихомирилось, я не без труда вылез из постели и, едва держась на ногах, зажег газовый светильник; рука у меня прыгала, как у столетнего старца. Пламя чуточку меня приободрило. Я опустился в кресло и тупо воззрился на отпечаток гигантской ноги. Постепенно очертания ступни дрогнули и начали расплываться. Я вскинул глаза на светильник: широкий язык пламени медленно сникал. И в ту же секунду вновь раздался прежний слоновий топот. Чем громче он становился, неуклонно приближаясь ко мне по затхлым коридорам, тем более тусклым и слабым делался огонек. Шаги остановились у самой моей двери: синюшный огонек теперь еле теплился, и комнату заволокло призрачной полутьмой. Дверь была по-прежнему заперта, однако мою щеку обдал легкий ветерок, и я ощутил, как прямо передо мной воздвиглась некая туманная громада. Я не мог оторвать от нее зачарованных глаз. Громаду окутало бледное свечение, и мало-помалу ее смутные очертания начали обретать отчетливую форму: появилась рука, следом за ней ноги, далее туловище – и наконец из скопища пара проступила большущая опечаленная физиономия. Скинув с себя сквозистые покровы, надо мной – во всей своей мускулистой неотразимости – навис обнаженный и величественный Кардиффский Великан!

Мое уныние как рукой сняло: любому ребенку известно, что столь добродушная внешность никак не совместима со злобными умыслами. Я немедля воспрял духом, и в знак согласия со мной газовый светильник вспыхнул ярче прежнего. Ни один изгнанник, истомившийся по обществу, не ликовал так при встрече с компаньоном, как я при появлении этого дружелюбно настроенного великана.

– Так это ты? – вскричал я. – А знаешь, час-другой тому назад я чуть со страху концы не отдал! Душевно рад тебя видеть! Вот жалость, что подходящего сиденья у меня нет… Постой-постой, не садись туда!

Но спохватился я поздно. Не успел я и глазом моргнуть, как посетитель растянулся на полу: мне еще не доводилось видеть, чтобы кресло разлеталось в такие мелкие дребезги.

– Погоди-погоди, да ты мне тут все…

Опять прозевал! Еще одно крушение – и второе кресло распалось на составные части.

– Чтоб тебя!.. В своем ли ты уме? Всю мебель хочешь мне переломать? Иди отсюда, идиот ископаемый!

Все без толку. Стоило промедлить секунду – и гость бухнулся на постель: от кровати, конечно, остались одни щепки.

– Да что ж это такое, в самом деле?! Сперва вламываешься ко мне в дом, целой оравой бродячей нечисти пугаешь меня до смерти, а потом, когда я закрываю глаза на неприличие твоего костюма, который в порядочном обществе не потерпят нигде, разве что в каком-нибудь достойном уважения театре, да и то лишь в том случае, если нагота будет представлена прекрасным полом, ты отплачиваешь мне тем, что превращаешь в труху всю мою обстановку. И чего, собственно, ради? Наносишь ущерб не только мне, но и себе тоже. Расшиб себе крестец, усеял весь пол обломками рук, будто здесь не жилье, а каменоломня. И не стыдно тебе? Вон какой детина вымахал: пора бы научиться хотя бы самую малость соображать.

– Ладно-ладно, за мебель можешь больше не волноваться. Но что поделаешь? – По щекам великана покатились слезы. – За сто лет мне ни разу не выпало случая присесть.

– Бедняга, – смягчился я. – Я, наверное, слишком сурово к тебе придираюсь. К тому же ты, несомненно, сирота. Садись-ка на пол: никакая другая опора твой вес не выдержит. Кроме того, не очень-то приятно вести беседу, если приходится задирать голову: давай-ка я влезу вот на этот высокий конторский стул; тогда мы сможем потолковать лицом к лицу.

Великан, устроившись на полу в удобной живописной позе, задымил предложенной мною трубкой, накинул на плечи мое красное одеяло и нахлобучил на голову, наподобие шлема, мой тазик для умывания. Я растопил камин, и он, скрестив ноги, с удовольствием придвинул поближе к огню громадные потрескавшиеся подошвы.

– Что это у тебя с подошвами и с голенями: они все в трещинах, прямо-таки живого места нет.

– Проклятые цыпки – пока я там, под фермой Ньюэлла, под землей валялся, и ноги, и всю спину себе отлежал. Но местечко там славное: мне оно по нраву, точно дом родной. Только там душой и отдыхаю.

Мы проболтали добрых полчаса, и тут я заметил, что вид у моего собеседника утомленный, о чем я ему и сказал.

– Утомленный? – переспросил он. – Еще бы не утомленный. Раз уж ты со мной по-приятельски обошелся, давай-ка я выложу тебе все начистоту. Я – дух того Окаменелого Человека, который лежит