Мистические истории. Фантом озера - Джеймс Брандер Мэтьюз

Саломеей, которую знал я? Я счел, что последний путь самый верный. Адрес главного раввина раздобыть оказалось несложно. Он жил в старинном доме на Джудекке, где я и застал его – сурового, степенного старика с черной седеющей бородой по пояс.

Я представился и коротко изложил ему суть дела, объяснив, что пришел спросить, не сможет ли он сообщить мне что-либо о покойной Саломее да Коста, которая умерла восемнадцатого октября прошлой осенью и похоронена на Лидо.

Рабби ответил, что, без сомнения, может сообщить любые интересующие меня сведения, поскольку лично был знаком с этой молодой особой и близко дружит с ее отцом.

– Не скажете ли, – спросил я, – была у нее подруга или родственница с тем же именем – Саломея?

Рабби покачал головой.

– Нет, не думаю, – сказал он. – Не припомню другой девицы с таким именем.

– Прошу меня простить, но мне известно, что была и другая, – возразил я. – Когда я в прошлый раз был в Венеции, ровно год назад, на Мерчерии жила некая Саломея, необычайная красавица.

– Саломея да Коста была очень хороша собой, – заметил рабби, – и жила с отцом на Мерчерии. После ее смерти он перебрался ближе к Риальто.

– Отец той Саломеи, о которой я упомянул, торговал восточными товарами, – уточнил я.

– Исаак да Коста торгует восточными товарами, – отозвался старик терпеливо. – Мы говорим, сын мой, об одних и тех же людях.

– Не может быть!

Он снова покачал головой.

– Но она жива! – воскликнул я, приходя в сильнейшее волнение. – Жива! Я видел ее. Я с ней говорил. Не далее как вчера вечером.

– Увы, – сказал он участливо, – это какое-то видение. Той, о ком вы толкуете, нет среди живых.

– Я видел ее не далее как вчера вечером, – повторил я.

– И где, вам кажется, вы ее видели?

– На Лидо.

– На Лидо?

– Она говорила со мной! Я слышал ее голос… слышал так же отчетливо, как слышу сейчас свой собственный.

Рабби задумчиво погладил бороду и посмотрел на меня.

– Так вам кажется, что вы слышали ее голос! – удивился он. – Странно, странно. Что же она сказала?

Я уже открыл рот, чтобы ответить, но осекся – внезапная догадка пронзила меня… я задрожал с головы до ног.

– Нет ли… нет ли у вас причин полагать, что она умерла христианкой? – запинаясь, проговорил я.

Старик обомлел, и краска сошла с его лица.

– Причин… у меня… какой странный вопрос, – пробормотал он. – Почему вы спрашиваете?

– Да или нет? – исступленно вскричал я. – Да или нет?

Он насупился, опустил глаза, помолчал в нерешительности.

– Допустим, – сказал он спустя секунду-другую, – допустим, я слышал что-то в этом роде. Может статься, в ее душу закралось тайное сомнение. Но она ни в коем случае не исповедовала христианство открыто.

«…Погребенная без христианской молитвы… по еврейскому обряду… на еврейском кладбище!» – повторил я про себя.

– Но я не могу взять в толк, как это могло дойти до вас, – продолжал тем временем рабби. – Об этом знали только ее отец и я.

– Сэр, – торжественно произнес я, – теперь мне известно, что Саломея да Коста мертва. Я трижды видел ее дух, посещавший то место, где…

Голос мой прервался, я не мог этого выговорить.

– В третий раз, – начал я снова, – вчера вечером, на закате дня. Нимало не усомнившись, что… что вижу ее во плоти, я заговорил с ней. Она мне ответила. Она… она сама сказала мне это.

Рабби закрыл лицо руками и некоторое время стоял, погруженный в раздумья.

– Молодой человек, – сказал он наконец, – рассказ ваш звучит странно, и то, что вы приводите в его подтверждение, не менее странно. Возможно, все так, как вы говорите; возможно, вы просто грезили наяву… не знаю.

Он не знал, но я… ах! я знал, слишком хорошо знал! Теперь я понял, почему Саломея явилась мне как видение неземной красоты… Понял это выражение немой мольбы в ее глазах… эту странную нездешность в ее голосе. Несчастная ее душа не могла найти упокоения среди праха соплеменников, «неприкаянная и непомазанная», «погребенная без христианской молитвы». А теперь… неужели все кончено? И больше я никогда ее не увижу?

Никогда, увы, никогда! Сколько месяцев я на закате бродил по Лидо, пока весна сменялась летом, а лето осенью; сколько раз я год за годом в одно и то же время возвращался в Венецию, пока оставался во мне хотя бы крошечный след безумной надежды; и сколько бы лет ни прошло с тех пор, сердце мое ни разу не дрогнуло, пульс не участился от любви к земной женщине… Но это все подробности, в которые я не хочу здесь входить. Довольно того, что я неусыпно стерег и преданно ждал Саломею и что ее благословенный дух так и не явился мне более. Я жду и поныне, хотя увидеть ее не рассчитываю. Теперь я знаю, что встречусь с нею не здесь.

Шарлотта Ридделл

Последний из эннисморских сквайров

Перевод В. Полищук

– Видал ли я его? Нет, сэр, сам не видал, и отец мой тоже не видал, равно как и дед, тоже Фил Риган, как и я. Однако все это правда, такая же правда, как то, что все это произошло именно там, куда вы сейчас смотрите. Мой прадедушка, проживший, к слову сказать, девяносто восемь лет, – так вот он сколько раз, бывало, рассказывал, как снова и снова встречался ему незнакомец, что одиноко бродил ночь за ночью по песчаному морскому берегу, как раз там, где прибивало обломки разбитых кораблей.

– А старый дом, значит, стоял вон за той полосой сосен?

– Точно так, и роскошный был дом. Отец мой, по его собственным словам, столько раз слышал рассказы об этом доме, что ему уж казалось, будто он знает в нем все комнаты наперечет, хотя дом превратился в руины еще до его рождения. После того как сквайр уехал, из семейства в доме больше никто не жил, да и прочие не отваживались там останавливаться. Все-то там раздавались какие-то жуткие звуки: сначала грохот да стук, точно что-то скатывается с самой вершины лестницы в холл, а потом гомон, будто множество людей беседует да звенит стаканами. А потом вроде как бочки в подвалах начнут перекатываться, а затем как подымется визг, и вой, и смех, так прямо кровь в жилах и стынет! Поговаривают, будто в тех подвалах зарыто золото, но никто не осмеливался искать его. Даже дети – и те не смеют играть там; а если кто пашет в поле, что за развалинами, и припозднится,