Флоринда Доннер - Жизнь-в-сновидении

-- Я говорю о силе, сущности, присутствии, которая не является ни силой, ни сущностью, ни присутствием, -- объяснил он с ангельской улыбкой на лице. Он, по-видимому, совершенно не обратил внимания на мое воинственное настроение. -- Звучит как бессмыслица, но это не так. Я имею в виду нечто такое, о чем знают лишь маги. Они называют это духом. Нашим личным наблюдателем, нашим постоянным свидетелем.

Не знаю точно, какое именно слово и как привело к этому, но внезапно он приковал к себе мое внимание. Он продолжал говорить об этой силе, которая, по его словам, не была Богом или чем-то, имеющим хоть какое-то отношение к религии или морали. Это была безличная сила, энергия, которая оказывалась в нашем распоряжении, если только мы научимся обращать себя в ничто. Он даже взял меня за руку, и я этому не противилась. На самом деле, мне нравилось ощущать мягкое касание его сильной руки. Я чувствовала какое-то нездоровое очарование той странной властью, которую он надо мной имел. Я была поражена тем, что желаю сидеть с ним на этой скамейке до бесконечности и держать свою руку в его.

Он продолжал говорить, а я -- прислушиваться к каждому его слову. Однако в то же время мое извращенное любопытство жаждало узнать, когда же он схватит меня за ногу. Поскольку я знала, что моей руки ему будет недостаточно, а остановить его я никак не смогу. Или я просто не хочу ничего делать, чтобы его остановить?

Он объяснил, что был столь же неосторожным и расхлябанным, как любой другой, но ни о чем другом он понятия не имел, поскольку был в плену у духа времени. -- Что такое дух временит -- спросила я его грубым холодным тоном -- пусть не думает, что мне нравится быть с ним.

-- Маги называют его модальностью времени, -- ответил он. -- В наши дни -- это заботы среднего класса. Я -- представитель мужской части среднего класса, точно так же, как ты -представительница его женской части ...

-- Такие классификации не представляют никакой ценности, -- грубо прервала я, выдергивая у него свою руку. -- Это просто обобщение.

Я посмотрела на него сердитым подозрительным взглядом. Что-то потрясающе знакомое было в его словах, но я не могла вспомнить, где я их раньше слышала и что они для меня значили. Однако у меня было чувство, что они были жизненно для меня важными, если бы только я могла вспомнить то, что знаю по этому поводу.

-- Не приписывай мне этот социологический вздор, -- сказал он весело. -- Я так же, как и ты, прекрасно это знаю.

Внезапно на меня нахлынула волна полной безысходности, под ее воздействием я схватила его руку и укусила ее.

-- Я искренне сожалею об этом, -- промямлила я в тот же момент, еще прежде, чем он оправился от неожиданности. -- Я не знаю, почему я это сделала. Я с детства никого не кусала.

Я, не сводя с него глаз, отодвинулась на дальний конец скамейки, готовая к его возмездию. Его не последовало.

-- Ты совершенно примитивна, -- это было все, что он сказал, изумленно потирая свою руку.

У меня вырвался вздох глубокого облегчения. Его власть надо мной пошатнулась. И я вспомнила, что у меня еще были с ним старые счеты. Он сделал меня посмешищем среди моих друзей -студентов-антропологов.

-- Давай вернемся к нашей изначальной проблеме, -- начала я, стараясь пробудить в себе гнев. -- Зачем ты рассказывал мне всю эту белиберду о сыне Эванс-Притчарда? Ты ведь наверняка понимал, что я поставлю себя в идиотское положение.

Я внимательно следила за ним, поскольку была уверена, что такая конфронтация после укуса наконец лишит его самообладания или хотя бы пошатнет его. Я ожидала, что он закричит, утратит свою дерзость и самоуверенность. Но он оставался невозмутимым. Он сделал глубокий вдох, и лицо его приняло серьезное выражение.

-- Я знаю, что выглядит это так, словно люди просто рассказывают басни ради собственного развлечения, -- начал он легким небрежным тоном. -- Однако все здесь несколько сложнее. -- Он тихо засмеялся, затем напомнил мне, что тогда он еще не знал, что я изучаю антропологию и что я поставлю себя в неловкое положение. Он на мгновение замолчал, как будто подыскивая подходящие слова, затем безнадежно пожал плечами и добавил:

-- Я не могу сейчас объяснить тебе, почему я представил тебе своего друга как сына Эванс-Притчарда, для этого мне сначала пришлось бы рассказать тебе много всего о себе и моих целях. А это сейчас нереально.

-- Почему нет?

-- Потому что чем больше ты будешь обо мне узнавать, тем больше ты будешь привязываться, -- он задумчиво посмотрел на меня, и по выражению его глаз я поняла, что он говорит искренне. -- И я имею в виду не ментальную привязанность. Я хочу сказать, что ты привяжешься ко мне лично.

От такого вопиющего проявления наглости ко мне вернулась вся моя уверенность. Я засмеялась своим испытанным саркастическим смехом и отрезала:

-- Ты совершенно отвратителен. Знаю я ваше отродье. Ты -типичный пример самодовольного латиноамериканца, с которыми я воевала всю свою жизнь.

Заметив на его лице удивленное выражение, я добавила своим самым высокомерным тоном:

-- Как это тебе пришло в голову, что я к тебе привяжусь?

Он не покраснел, как я ожидала. Он хлопнул себя по коленям и стал неудержимо хохотать, словно ничего смешнее в своей жизни не слышал. И к моему полнейшему изумлению, стал толкать меня в бок, как будто я была ребенком.

Опасаясь, что рассмеюсь -- я боялась щекотки, -- я возмущенно взвизгнула:

-- Как ты смеешь ко мне прикасаться!

Я вскочила, собираясь уйти. Меня трясло. А затем я поразила себя тем, что снова села.

Видя, что он готов опять начать толкать меня в ребра, я сжала руки в кулаки и выставила их перед собой:

-- Если ты еще раз меня коснешься, я разобью тебе нос, -предупредила я его.

Абсолютно не обратив внимания на мои угрозы, он откинулся на спинку скамейки, запрокинул голову и закрыл глаза. Смеялся он весело, глубоким фыркающим смехом, от которого вздрагивало все его тело.

-- Ты типичная немка, которая росла в окружении мулатов, -- сказал он, повернувшись в мою сторону.

-- Откуда ты знаешь, что я немка? Я никогда тебе этого не говорила, -- сказала я дрожащим голосом, хотя мне очень хотелось, чтобы он звучал слегка угрожающе.

-- Я понял, что ты немка, еще в нашу первую встречу, -сказал он. -- Ты подтвердила это, когда соврала, что ты -шведка. Только немцы, рожденные в Новом Свете после Второй Мировой войны, могут так врать. То есть, если они живут в Соединенных Штатах, разумеется.

И хотя я не собиралась с ним соглашаться, он был прав. Я всегда ощущала, как в отношении ко мне у людей появлялась враждебность, стоило им узнать, что мои родители -- немцы. В их глазах это автоматически делало нас нацистами. И даже когда я говорила, что мои родители были идеалистами, все равно ничего не менялось. Конечно, я вынуждена признать, что как и всякие добропорядочные немцы, они верили, что их нация лучше по самой своей природе, но в общем-то у них было доброе сердце, и всю свою жизнь они были вне политики.

-- Все что мне остается, -- это согласиться с тобой, -заметила я ядовито. -- Ты увидел светлые волосы, голубые глаза, скуластое лицо, все, что по твоему мнению отличает шведов. Не слишком у тебя богатое воображение, правда? -- я двинулась в наступление. -- А зачем тебе самому понадобилось врать, если только ты не бесстыдный лгун по натуре? -- продолжала я, помимо своей воли повышая голос. Постучав указательным пальцем по его запястью, я добавила с издевкой:

-- Джо Кортез, а?

-- А твое настоящее имя -- Кристина Гебауэр? -- выпалил он в ответ, подражая моей одиозной интонации.

-- Кармен Гебауэр! -- крикнула я, задетая тем, что он неправильно запомнил имя. Затем, смущенная своей вспышкой, я принялась хаотически защищаться. Через пару минут, сообразив, что сама не знаю, что говорю, я резко остановилась и призналась, что я и вправду немка, а Кармен Гебауэр -- это имя подруги детства.

-- Мне это нравится, -- сказал он мягко, на его губах играла сдержанная улыбка.

Имел он в виду мою ложь или мое признание, я понять не смогла. Его глаза до краев были полны добротой и лукавством. Мягким, полным задумчивости голосом он принялся рассказывать мне историю своей детской подружки Фабиолы Кунз.

Озадаченная его реакцией, я отвернулась и стала смотреть на стоящий поблизости платан и сосны позади него. Затем, желая скрыть свой интерес к его рассказу, я стала заниматься своими ногтями -- поджимать обрамляющую их кожицу и сдирать лак, методично и задумчиво.

История Фабиолы Кунз была столь похожа на мою собственную жизнь, что через несколько минут я забыла все свое наигранное безразличие и стала внимательно слушать. Я подозревала, что историю он выдумал, но вместе с тем должна была признать, что он выдавал подробности, которые может знать лишь дочь немцев в Новом Свете.

Фабиола якобы до смерти боялась темнокожих латиноамериканских мальчиков, однако она точно так же боялась немцев. Латиноамериканцы пугали ее своей безответственностью, немцы -- своей предсказуемостью.