Хаим Граде - Цемах Атлас (ешива). Том второй

— Хорошо, Хайкл, — сказал реб Авром-Шая, закрыв книгу и вставая. — Если ты покажешь мне человека, которого книги твоих поэтов и философов сделали лучше, я буду за ним носить его белье в бане. Насколько я понимаю, ты хочешь, чтобы прежде, чем я уеду в Эрец-Исроэл, я узнал бы, что ты полностью ушел от Торы.

— Я хотел, чтобы вы узнали, что я не корова, которая брыкается и опрокидывает подойник и выливает все молоко, потому что я подвержен злобе или вожделению, как вы сказали моей матери. Я не тот раб, который не хочет нести бремени Торы и заповедей и «ведет себя распущенно, потому что ему так удобно»[217]. У меня другой взгляд на жизнь. Святоши вздыхают из-за того, что им приходится иметь дело с простыми евреями, в то время как для меня простой еврей, который надрывается, зарабатывая себе на жизнь, — это самый большой аристократ, настоящий ламедвовник!

Махазе-Авром не ответил. Он не верил, что спором может еще чего-то добиться и что-то исправить. Они вышли на улицу, и он спокойно рассказал Хайклу, что его разрешение на въезд в Эрец-Исроэл скоро будет готово. Он рассчитывает отправиться в путь после Девятого ава. До того времени он будет сидеть на даче в Неменчине[218]. Поскольку Юдес закрыла свою лавку, она на этот раз поедет на дачу вместе с ним.

Хайкл сдержал слово и рассказал матери, почему ребе отказался от него. Веля с недоверием и злостью посмотрела на сына, она ведь заклинала его, чтобы он рассказал ей правду. Но по его виду она поняла, что он не шутит, и какое-то мгновение стояла молча. Потом со страхом посмотрела на дверь, не подслушивает ли случайно кто-то снаружи, и заговорила: он, ешиботник, завел в Нареве любовь с женщиной? И именно с женой своего бывшего валкеникского главы ешивы? Она такая красивая? Она должна быть еще тем товаром! А его ребе узнал об этом и еще с ним разговаривает? Значит, его ребе действительно самый большой праведник на свете, если разговаривает с таким гултаем[219].

— Господи, спаси и сохрани! Тьфу, тьфу! — повторяла Веля.

Хайкл был потрясен не меньше ее: он чувствовал, что мама сердится без злобы, поучает его, не выходя при этом из себя.

Торговка фруктами вытерла руки о фартук, как будто омыла их перед произнесением благословения, и изо всех сил постаралась сохранить строгое выражение лица. Однако ее глаза светились удовольствием, на щеках появился румянец. Против воли она тихо рассмеялась счастливым смехом. Веля хотела знать одно: когда и где ее Хайкл выучился этому? Сколько времени прошло с тех пор, как он был маленьким мальчиком? И торговка фруктами вытерла слезы так, словно ей была сообщена добрая весть, что совсем скоро она поведет сына под свадебный балдахин.

Глава 17

На склоне горы сидели Хайкл-виленчанин и Мойше Хаят-логойчанин. За их спинами сверкали на солнце белые, оштукатуренные стены зареченской синагоги. У подножия горы змеилась Виленка. Перекинутый через нее деревянный мост вел в Бернардинский сад. Был жаркий летний день посреди ава-утешителя. Двое парней сидели наверху на жесткой выгоревшей земле. Окружавшие их деревца и кусты застыли на жаре, резную зелень листьев покрывала сероватая пыль. Вода в Виленке спала. Желтоватый поток сонно и лениво змеился между обнажившихся блестящих, влажных черных камней на дне. Хайкл смотрел вниз, в Бернардинский сад, прорезанный тропинками и широкими песчаными дорожками. Он видел густые зеленые лиственные кроны деревьев и четырехугольные клумбы с цветами, пестревшие белым, желтым, красным и фиолетовым. В солнечных лучах искрилась серебристая пыль фонтанов. Лица прогуливавшихся в саду людей было не разглядеть с горы, можно было только по одежде отличить мужчину от женщины. На скамейках, стоявших вдоль берега, сидели люди. Парочки прогуливались по аллеям. На солнце в колясках лежали младенцы, рядом с ними стояли молодые мамы. Хайкл увидел прогуливающихся мужчину и женщину и стал воображать, что у этой женщины высокий бледный лоб, от шляпы с широкими полями на ее лицо падает тень, она улыбается дружелюбно, но прохладно, и она наверняка еще не замужем, и этот мужчина, идущий рядом с ней, не ее муж; у него была простоватая широкая физиономия и жирные волосы, один из компании богатых бездельников, парень с бычьими глазами, дурак, болтун! И Хайкл не мог понять, о чем разговаривает эта умная и тоскующая женщина на другом берегу с таким грубым и примитивным ничтожеством, как ее спутник.

Чем смотреть на мрачного логойчанина, сидевшего рядом, Хайкл предпочитал разглядывать краснокирпичный монастырь бернардинцев. Его готические шпили и башни выглядели так, словно были построены из солнечных лучей и затвердевшего пламени. Далеко над фахверковыми зданиями с металлическими крышами и лесом печных труб торчали, вытянувшись к небу, три больших креста Крестовой горы. На светлом и тихом горизонте стояла, как большой корабль, Замковая гора с разрушенной крепостью древних литовских князей. Широкой быстрой Вилии Хайкл не мог видеть с Зареченской горы. Он закрыл глаза и представил, что делается у берега большой реки в такой жаркий летний день. И он, и логойчанин стеснялись посмотреть женщине в лицо, а там, у воды, мужчины и женщины не стесняются расхаживать на три четверти голыми и купаться вместе. Лодки с белыми парусами и длинные узкие весельные лодки, набитые девушками в пестрых купальниках, выглядели как полные кузовки с красной земляникой, черникой и голубикой. На стадионе «Маккаби»[220] прыгали с высоких трамплинов в воду, состязались в плавании, по радио играла музыка и почти обнаженные парочки танцевали босыми ногами на горячем песке. Выше по течению, после «диких» пляжей тянулись сосновые леса Антоколя[221] и Волокумпии[222]. Весь день прозагорав и проплескавшись в Вилие, парочки шли «остудиться» в лес, а вечером прогуливались в высокой ржи. Молодые женщины, одетые в короткие платьица из ткани в цветочек, держали в руках тросточки из тонких ветвей с вырезанными на свежей коре колечками. От того, что они часами жарились на солнце, девушки чувствовали в теле легкую дрожь и жжение желания. У парней были бронзовые лица и растрепанные челки. Они носили гольфы, короткие широкие штаны с ремешками, затягивающимися под коленями, и белые рубашки с отложными воротничками и закатанными рукавами, открывавшими их мускулистые руки. Молодые люди бренчали на мандолинах, пели, а девушки, шедшие рядом, бросали тоскующие бархатные взгляды туда, где небо спускалось к высоким золотым волнующимся колосьям. За Антоколем и Волокумпией тянулись поля и леса местечка Неменчин. Там, в лесном домике, сидел Махазе-Авром и перечитывал маленькую книжечку Мишны берлинского издания. Он не думал о том, что делается на окрестных дачах. Не думал он больше и о своем ученике, оставшемся в Вильне.

— Мой ребе должен был уже вернуться с дачи. Судя по тому, что он мне сказал, он должен был отправиться в Эрец-Исроэл после Девятого ава, а сегодня уже Пятнадцатое ава, — пробурчал Хайкл, опершись подбородком на колени.

— Из всего, что я слыхал от вас о Махазе-Авроме, я вижу, что он, как небо от земли, далек от Цемаха Атласа. Если бы у меня был такой ребе, я бы, может быть, не ушел из ешивы, — сказал Мойше Хаят, ломая нервными пальцами сухую ветку.

— Я это от вас уже слыхал, — повернулся к нему Хайкл, словно собираясь столкнуть его с горы. — Вам действительно должно быть очень горько, если вы ушли из ешивы, только чтобы навредить Цемаху Атласу.

Логойчанин молчал, с него слетело все его обычное нахальство. Ему пришлось много помучиться, прежде чем он нашел пару учеников, которых он обучал Геморе в синагоге Виленского гаона, а чтобы понравиться родителям учеников, он вынужден был вести себя как религиозный еврей. От ненависти к себе и своей неудачливости он ходил опустившийся, с заросшей физиономией, выглядя во всем как самый настоящий ешиботник. У него не было товарищей среди светских парней, и он не искал их дружбы, потому что не смог бы разговаривать с ними о годах, проведенных им в ешиве. Что-либо другое совсем не интересовало его. Хайклу тоже было трудно приспособиться к светским товарищам.

— Вы еще думаете иногда о жене Цемаха-ломжинца? — спросил Мойше Хаят, ковыряясь грязными пальцами в сухой крошащейся земле. — Перед их отъездом из Вильны она сказала мне, что, когда я перестану ненавидеть ее мужа, я разлюблю ее. Знаете, почему? Потому что она его любит.

— Это ведь то же самое, что она сказала вам, но на другой манер, — нетерпеливо перевернулся Хайкл с боку на бок. — Я больше совсем не думаю о ней, хотя в Нареве она притворялась распущенной, она обычная женщина. Самое большее, что она себе позволит, это ходить без парика, со своими волосами. Так зачем мне о ней думать?

— Мусарники испытали бы сладкий вкус мести, если бы увидели, как нам приходится ограничиваться тем, что мы смотрим издалека на парк — этот рай, в котором светские наслаждаются жизнью, — зевнул логойчанин, лежа на спине с закрытыми глазами, потому что его слепили лучи солнца, и заложив руки за голову. — В Нареве я думал, что вы настоящий парень из виленских мясных лавок. Сейчас вижу, что, по сравнению с ребятами с вашей улицы, вы иссушенный ешиботник.