Ольга Ляшенко - Собиратель чемоданов

— Слышишь, что говорит Достигший? — произнес Учитель странным голосом, по которому невозможно было понять, серьезно он говорит, или шутит.

Всхлипывания стали громче и превратились уже в рыдания.

13. — Слышать-то он слышит, но только уж вряд ли что соображает, — раздался вдруг скрипучий голос Макиавелли-ши. На протяжении всего процесса он молчал и даже ни разу не дал свидетельских показаний, за что на него уже начали коситься и свои и чужие.

— Совсем заморочили парня, — продолжал Макиавелли. — Я, хоть и старик, и жизнь повидал, а и то не сразу вник в ситуацию. Потому и молчал. А теперь хочу сказать. Я, может, и не такой Достигший, как некоторые, зато у меня сознание пока еще более или менее ясное, поскольку я нахожусь в своем нормальном состоянии, не в дьявольском.

— Это вы на кого намекаете? — взвился Ананда-сейтайши.

— Ясно на кого, — спокойно ответил Макиавелли. — На кого намекаю, тот меня понял. Но суть не в этом. Поскольку в ситуацию я уже наконец-то вник, хотя и с большим трудом, то намереваюсь сейчас выступить, чтобы изложить свои соображения, которые всем присутствующим будут интересны. Если, конечно, суд не против.

— Да о чем речь! Выступайте, пожалуйста! — с готовностью разрешил Застежкин, который, как и все, здорово перетрусил и был рад передышке.

— А вы, Григорий Федорович, не возражаете? — спросил Макиавелли-ши, и Учитель, не успев даже удивиться тому, что к нему обратились по имени-отчеству, машинально ответил:

— Не возражаю.

— Вот и спасибо, — сказал Макиавелли-ши и начал пробираться вперед, к кафедре. — Ситуация, надо сказать, сложная, и выступать мне, наверное, придется долго. Так что ты, сынок, пока сядь, не маячь перед людьми со своей саблей. Да и вообще, лучше отцепи ее и отнеси вон туда, подальше, — и Макиавелли указал на дальний угол стола.

— А это еще зачем? — спросил совершенно сбитый с толку Миямото.

— А затем, что сабля — это холодное оружие, и на его ношение требуется разрешение, а у тебя его нет, — назидательно сказал Макиавелли.

— Какое еще разрешение? Вы о чем? — вмешался прокурор. — Никакого разрешения на это не требуется.[172]

— Требуется. Я выяснил. По закону Российской Федерации, на ношение холодного оружия требуется специальное разрешение, которое оформляется в соответствующих органах.

— Ну, то — в Российской Федерации… — сказал прокурор.

— А мы сейчас где находимся? — вежливо, но веско спросил Макиавелли-ши.

Наступила мертвая тишина. Никто из присутствующих, включая дипломированных юристов, до сих пор почему-то ни разу даже не задумался о том, до чего своим старым умом дошел Макиавелли, всю жизнь прослуживший почтальоном и не достигший даже Раджа-йоги. А все потому, что он давно выработал для себя одно золотое правило, которому неуклонно следовал всю жизнь: поменьше высказываться, а побольше вникать, анализировать и наматывать на ус.[173]

14. — Мы сейчас, насколько я понимаю, состоим под юрисдикцией Российской Федерации, — сказал Макиавелли. — Может, я, конечно, и ошибаюсь, я ведь высшего образования не имею, только среднее юридическое. Газеты, журналы, корреспонденция — вот и все мое образование. Но суть не в этом. Суть в том, что по своему правовому статусу, или, уж не знаю, как это по-научному сказать, мы сейчас кто такие? Да, собственно говоря, никто. Лица без гражданства, или, как их еще называют, апатриды. А тогда что, соответственно, представляет собой наш суд? Вы, конечно, меня извините, Степан Сергеевич, и вы, Федор Соломонович, вы знаете, как мы все уважали вашего папашу, Соломона Кузьмича, я и сам лично неоднократно у него судился. И вы, Маргарита Илларионовна, не думайте, что я хочу сказать что-то худое. Но только, сами понимаете, даже если нам всем дадут российское гражданство…

— Что значит «даже»? — раздался чей-то робкий голос. — Разве могут не дать?

— А это еще посмотрят, — ответил Макиавелли. — Может, и сразу дадут, а может, придется доказывать.

«А чего там доказывать?» — забеспокоились чемоданные жители, — «Разве по нас и так не видно?» — «Мы что, не русские люди?»

— Рано-то или поздно нам его, конечно, дадут, тут и думать нечего, — не спеша продолжал Макиавелли. — Хотя, чтобы так прямо сразу и дали — это, пожалуй, вряд ли. Думаю, придется и походить, и пописать, и походатайствовать. Но ничего. Как-нибудь, с божьей помощью, добьемся. Подключим Дмитрия Васильича, пускай тоже вместе с нами ходатайствует. Да и невеста его, Виолетта Юрьевна, я слышал, девица пробивная и во всяких таких вопросах сведущая. Ее тоже подключим…

«Вот еще! — подумал во сне Коллекционер. — Станем мы в свой медовый месяц ходить по канцеляриям! Как будто нам нечем больше заняться».

— Так что гражданство мы рано или поздно получим, тут и думать нечего, — сказал Макиавелли-ши. — Вопрос не в гражданстве.

— А в чем же? — заинтересованно спросил судья.

— Вопрос в том, может ли товарищеский суд выносить смертные приговоры. Я, как по профессии не юрист, может, и не все понимаю…

— Какой еще товарищеский суд? — рыкнул прокурор. — Вы по делу говорите!

— Тише, Чех! Это как раз по делу, — остановил его судья. — Продолжайте, пожалуйста! Ваши соображения… — он хотел сказать «суду», но осекся, — очень интересны.

— Потому что, как я понимаю, — вкрадчиво продолжал Макиавелли, — до административной единицы мы пока что не дотягиваем, поскольку у нас еще нет своей территории.

— Верно, — согласился судья.

— Субъектом федерации нас тоже не назовешь. Да и нужна ли нам своя государственность?

— Я думаю, это лишнее, — сказал судья. — Мы и раньше безо всех этих органов прекрасно обходились, а теперь и подавно. Но суд, безусловно, надо сохранить, как традиционную форму самоуправления.

— Но, опять же, какого самоуправления? Территории-то нет. Вот в чем загвоздка, — усомнился дотошный почтальон.

— Никакой загвоздки здесь нет, — успокоил его судья. — Российский законодатель о нас уже заранее позаботился. Поскольку у нас нет территории, и местное самоуправление нам не светит, то нам дадут территориальное.

— Территориальное? Без территории? — удивился Макиавелли. — Как же это понимать?

Судья засмеялся.

— А зачем понимать-то? Я, между прочим, когда еще преподавал в Академии, то, начиная курс поверхностного права, на первой же лекции предупреждал студентов: Смотрите! когда будете изучать законодательство, ни в коем случае не пытайтесь ничего понимать. Иначе просто свихнетесь. Уйдете в философию права, и нормальных юристов из вас уже никогда не получится. Правда ведь, Илья Ефимович?

— Так и есть, — подтвердил доктор Справкин.

— Это у нас, в суде требуется понимание, — продолжал судья, — а закон — он и есть закон. Его главное — знать. И уметь применить по назначению. В этом смысл правового государства. Ведь законодатель, думаете, сам понимает, что делает? Ничего подобного! Да зачем далеко ходить? Вспомните, как мы Конституцию поправляли.

— Да уж, — вставил прокурор. — Ее и принимать-было незачем.

— Ну, не скажите! — возразил судья. — Без Конституции нельзя.

— Но ведь жили же как-то. И законы были.

— И что хорошего? Все эти законы были неконституциоными. Их кто угодно при желании мог отменить, просто никто не догадался. Конституция на то была и нужна, чтобы придать им конституционный характер. А совсем без законов нельзя, надо же от чего-то отталкиваться, не судить же на пустом месте. Просто на Поверхности законодательство обширнее и в постоянном развитии, ни минуты не стоит на месте — в чем и вся разница, а совсем не в пятьдесят седьмой статье.[174] А для законодательства, как я уже сказал, важно не понимание, а то, чтобы законы вовремя принимались и, главное, работали. А то, бывает, примут закон — все понятно, а не работает. А другой примут — все наоборот: ничего не поймешь, а работает! Ну, с этим мы еще столкнемся. Здесь, на Поверхности, много интересного. Раньше мы все это только в теории проходили, а теперь прочувствуем. Что же касается территориального самоуправления, то оно как раз-таки и предусмотрено специально для таких случаев, как наш, когда нет территории. Что-то типа домкома. И при нем — товарищеский суд. В общем, мысль ясна. Этого и будем добиваться, сразу после того, как получим гражданство. Но это — если мы будем по-прежнему проживать компактно. А может случиться и так, что предложат расселиться. Мало ли что. Работы на всех на хватит, или по каким-то иным соображениям. Государству виднее.

— Вот именно, — согласился прокурор.

— Как же это? Жили, жили, и вдруг — расселяться, — раздался женский испуганный голос.

— А что? Скажут — так и расселимся, ничего страшного, — неуверенно произнес какой-то мужчина.