Пол Теру - Моя другая жизнь

Очень странно было нырять в дырку в заборе и шагать по свежему снегу к многоэтажке на Мистик-авеню. Но это уже стало привычной дорогой: я шел домой.

Блэйн — в бейсболке и зимнем пальто, но босиком — сидел на диване перед телевизором, скрестив ноги, и курил очередной косяк. Он напряженно смотрел на экран, где человек, кое-как замаскированный париком и темными очками, очень быстро что-то говорил, а под его лицом бежала строка: Он неверен своей жене, но развода не хочет.

— Да, и секс, конечно, тоже. Но еще и азарт, волнение, трепет, если хотите. И мне это нужно. Понимаете, я люблю свою жену…

Женщина из аудитории закричала:

— Если ты так любишь жену, так чего ж кобелиться-то?

— Вы когда-нибудь слышали о морали? — возмущенно спросила другая в микрофон, подставленный ведущим — чернокожим, с бритой головой и в бабочке.

— Послушайте, леди, не надо! Я вас не перебивал, так дайте и мне сказать, сейчас моя очередь. Мы ходили в консультацию, мы пробовали терапию, видеофильмы пробовали, игрушки разные из секс-шопа. Вы же слышали, что я рассказывал. И ничего не помогало…

— Так вы же разрушаете свою семью!

— Наоборот. Без этого она давно бы уже развалилась.

От его уверенной логики мне стало грустно.

— Теперь давайте послушаем…

— Где Мандо? — спросил я Блэйна.

— В баре. Он как бы живет там.

— Ты думаешь, у него проблемы с алкоголем?

— Нет. Может, это ты так думаешь? Так ты знай, что кто судить начинает — это у них проблемы. Слышь, что я говорю?

— Да, конечно.

— Это у них проблемы долбаные.

Он схватил пульт и начал нажимать все кнопки подряд, телевизор замигал, потом появился Нельсон Мандела.

— У меня вот с черными проблема, — сказал Блэйн.

— Он южноафриканец. Двадцать семь лет в тюрьме просидел. Я помню его процесс. Я в Малави был. Это Центральная Африка. Он…

— До чего ж эта Африка вздрюченная, — перебил меня Блэйн, снова нажал пульт и поймал хоккей; игроки мчались друг другу навстречу, как гладиаторы, размахивая клюшками. — У Мандо авария была, ты понимаешь?

Замечательное слово: его никогда не надо объяснять. Авария всегда внезапна, всегда понятна. О ней можно только пожалеть — но сам ты вроде и не виноват. Авария делает тебя инвалидом и обеспечивает тебе сочувствие. Я не хотел сочувствия, гордым был, делал хорошую мину; но единственно, чего добился, — остался один. А может быть — это вполне вероятно, — последние сутки, что я провел здесь, попросту безумие? Вот сижу я в этой грязной комнате в муниципальной медфордской многоэтажке с наркоманом, который мне в сыновья годится, и смотрю повтор этой дурацкой программы Монтела Уильямса, и жду, чтобы незнакомые мне люди отвели меня на какое-то татуировочное сборище — быть может, это и есть авария?

— А у меня тоже облом, — сообщил Блэйн. — Сгорела моя работа.

Он отключился от хоккея и смотрел старый фильм Джона Уэйна «Пробуждение Красной Ведьмы».

— Я эту картину видел здесь в кино на Медфорд-скуэр году в пятьдесят четвертом.

Шла кульминационная сцена: Джон Уэйн, ушедший под воду за жемчугом в старом водолазном костюме, беспомощен; воздушный шланг у него поврежден, он начинает тонуть, и шлем медленно наполняется водой.

— Это что еще за отстой? Космонавт плавать пробует!

Блэйн переключился обратно на Уильямса с адюльтерами.

— Я никогда не называюсь своим настоящим именем. Так что у меня все разделено. Жена никогда…

В коридоре послышались уверенные, хоть и шаркающие шаги. Бинго бешено залаял.

— Я мог бы сделать фильм, — сказал Блэйн. — У меня потрясные идеи есть.

Вошла Бан-Бан, порозовевшая от холода и запыхавшаяся от подъема по лестнице. Она сдернула шерстяную шапочку с буйных волос и радостно рассмеялась, увидев меня. Встала на колени почесать Бинго и сказала:

— А у нас была ваша книга! Я вам говорила, что в комиссионном магазине работаю в Сомервилле? Ваша книга была у нас там, в ящике. Моя напарница читала, Черил. Она мне и сказала.

— Теперь и ты можешь прочесть, — предложил я.

— Нет, мы ее продали. Я про что говорю — я сказала Черил ваше имя, а она знает! Она вашу книгу в школе читала; и говорит, у нас в магазине была такая же.

— В Медфордской средней меня не любили, а теперь читают мои книги.

— Она в Сомервиллской училась, — возразила Бан-Бан. — Но я понимаю, о чем вы. Достают тебя, но не отпускают. — Она повернулась к Блэйну: — Слышь? Этот наш друг — знаменитый писатель!

— Когда-нибудь смотрел это дерьмо под кайфом? — спросил Блэйн. Теперь он переключился на автогонки. — Круто!

— А Черил книга понравилась?

— Да-а! Она мне даже рассказала немножко.

— Сюжет?

— Нет, про того парня. Он как бы не в себе от горя, но не сдается.

— Верно.

— Так что он решает уйти от этого всего. Ему надо как бы чтобы его признали.

— Ну да, семья, — сказал я.

— Черил ни про какую семью не говорила. Но все общество, как он видит, его не принимает.

— Верно. Америка кажется прогнившей, потому он уезжает в Латинскую Америку.

— Это там тот пруд?

— Джунгли там, а не пруд.

— В маленькой хижине, да? Он прямо как бы замкнулся?

Я помолчал. Потом сказал:

— Это «Жизнь в лесу» Генри Дэвида Торо.

— Разве вы не Торо?

— Фамилия похожа.

— Я назову свой фильм «Сделай это, Америка», — сказал Блэйн.

— Как насчет вашей тусовки? — спросил я Бан-Бан.

— Мы встречаемся с Уичи у пирожковой через полчаса.

Когда мы выходили из квартиры, Бан-Бан оглянулась на Блэйна, который скрючился на диване, зажав пульт телевизора пальцами ног, и курил свою самокрутку с марихуаной, стряхивая пепел в отверстие банки из-под «Спрайта». Он вдруг попытался отхлебнуть из банки, нахватался пепла, закашлялся и стал отплевываться с руганью.

— Он у нас прямо ходячая проблема на самом деле, — тихо сказала Бан-Бан, закрывая дверь.

В пирожковой на Мистик-авеню было светло, тепло и пахло свежими пончиками.

— Взять тебе? — спросил я.

— Я никогда пончиков не ем. Я вообще ничего не ем. А толстая такая от яблок, это ж сплошной сахар.

Мы вышли наружу посмотреть Уичи; но там никого не было, кроме какого-то малого, который сидел в новенькой машине на парковке и разговаривал по сотовому телефону, настойчиво жестикулируя сигаретой. Он был из тех мерзких подонков, каких я видывал в Медфорде давным-давно; и выглядел точно так же: мордастый, с жирными, зализанными назад волосами и темными вороватыми глазками. Их тупость пугала меня даже больше, чем агрессивность; и я сбежал от этого, как только появилась такая возможность: уехал из Медфорда в семнадцать лет и до сих пор ни разу не возвращался.

— Крутой телефон, — сказала Бан-Бан.

Малый вылез из машины, не переставая болтать по телефону, и пошел в нашу сторону. Ноги у него были короткие, туфли блестели. Проходя мимо меня, он поскользнулся на льду и едва не упал.

— Ну что уставился, бля? — Это он мне.

Поймал равновесие и важно прошагал к двери, открыл ее толчком, растопырив локти.

Я вырос здесь, я слышал этот вопрос тысячи раз; но за пятьдесят лет так и не нашел ответа, кроме того, что сказал сейчас Бан-Бан:

— Давай пойдем отсюда, что-то я ему не нравлюсь.

Потому что я смотрел — как и тогда в юности, — стоял и смотрел и все видел, все слышал, а сам молчал.

— Это Винни Догано, — сказала Бан-Бан. — Он из банды Ангильо.

Я оглянулся и увидел его через окно; он ел пончик, сахарная пудра на щеках. Я тут же отвернулся, пока он меня не заметил.

— Мы только что Винни Догано видели, — сообщила Бан-Бан, когда появилась Уичи. — Вон он.

Уичи, не переставая жевать резинку, посмотрела на коротышку за ярко освещенным окном. Она ничего не сказала, но на лице мелькнул страх и любопытство.

— Так где же ваша татуировка? — спросил я.

— На Риверсайд-авеню.

Обледеневшая дорога требовала внимания. По дороге Бан-Бан сказала:

— А я ведь никогда не думаю о писателях, когда книги читаю. Мне не важно, кто их написал. То есть как бы никогда не замечала. Вы мне задали, о чем подумать.

— Откуда вы знаете того мелкого бандита?

— Мы танцевали в одном из его баров, мы с Уичи. Я знаю, что вы думаете, но я тогда не была такая толстая. Стриптиз.

— А у него свои бары есть?

— Нет. Он просто рэкетир.

В разговорах с людьми, которые интересовались моим прошлым, я всегда говорил, что родом из Бостона. Про лес рассказывал, про библиотеку, про ружье. Но вот это было ближе к тому, что знавал я на самом деле: безграмотный сброд, провинциальное почтение к бандитам и лед на дороге. Как раз все это я когда-то и собирался забыть.