Джон Гарднер - Осенний свет

Никем не замеченные, они добежали до стены и стали карабкаться вверх, к кроваво-красному небу. За спиной гулко отдавались вопли перепуганных, растерявшихся мексиканцев. Внезапно все звуки смолкли. Грот обрушился.

А небо рдело все ярче – рассеивался дым марихуаны. Еще выше ни дыма, ни тошнотворно сладкого запаха вообще не осталось. Так они добрались до верха, до самого края чаши, и оказались на узкой кромке, вздрагивающей при каждом пароксизме землетрясения. У них за спиной был ад – огонь и дым. А перед ними... Они посмотрели и в ужасе отшатнулись.

– Тупик, – прошептал Сантисилья. – Мы погибли!

Скала у них под ногами отвесно уходила вниз на добрую тысячу футов. Спуститься по ней нечего было и думать.

Питер Вагнер поднялся на узкой кромке во весь рост и помог Джейн встать на ноги рядом с ним, обхватив одной рукой ее нагую талию. Чуть левее их выпрямился Сантисилья. Как и Питер Вагнер, он был в одной рубашке и в туфлях. И тут они увидели самолеты. Черной тучей они застили на северо-востоке полнеба, словно шла переброска армии вторжения. Беглецы смотрели и не верили своим глазам.

– Б-52, – проговорил Сантисилья. – Бомбардировщики.

– Не может быть! – шепнула Джейн, изо всей силы сжимая Питера Вагнера в объятиях. – Питер, – по ее щекам ручьями бежали слезы, – я не хочу умирать. Я молода!

– Тихо, – распорядился он, еще крепче обнимая ее за талию.

Она захлопала глазами. Она теперь тоже услышала это – негромкое гудение, мелодичное, словно песня, прямо у них над головой. Все трое взглянули вверх и вдруг увидели гигантскую, неподвижно зависшую летающую тарелку.

– Не верю, – шепнул Сантисилья.

– Боже мой, – проговорил Питер Вагнер.

Джейн обрадованно завопила:

– Ух ты! Мы спасены! Ура!

Они отчаянно замахали руками.

– На помощь! – кричала Джейн. – Помогите! Умоляем!

– Протяните нам луч! – крикнул Питер Вагнер. – Протяните нам луч!

Летающая тарелка чуть-чуть снизилась, будто робея.

В этот миг остров сильно содрогнулся, точно огромное издыхающее, агонизирующее животное, и слева от них беззвучно, как показалось Питеру Вагнеру, кусок скальной стены, на которой они стояли, обрушился в море; Лютер Сантисилья, даже не вскрикнув, исчез – просто как растворился в воздухе.

А бомбардировщики приближались в полном безмолвии, поскольку намного опережали скорость звука. Он и она, оставшиеся в живых, с жадной надеждой обратили взоры к тарелке.

– Они спасут нас, Питер, – убежденно шепнула Джейн, задрав голову и разглядывая примолкшего серебристого пришельца. – Ты не беспокойся, милый, они нас спасут!

– Спасите нас! – крикнул Питер Вагнер. – Мы не виноваты! Поднимите нас! Протяните нам луч помощи!

На этом книга кончалась. Салли Эббот пожала плечами и положила ее на столик. А потом повернулась и стала разглядывать свое отражение в окне и глубокую темноту ночи.

– Да, Горас, – устало произнесла она. – Вот до чего докатился этот мир.

VII

Старуха смягчается и отпирает дверь

Игра окончена, сударь.[11]

1

Льюис нашел старика на пасеке – у крайнего улья стоял прислоненный дробовик, он его брал на случай, если в пчельник забрался полакомиться скунс. Сетку Джеймс никогда не надевал, утверждая, что пчелы его знают; и правда, почти не случалось, чтобы они его ужалили, может, и впрямь узнавали по запаху и по непрерывному бормотанию: он им рассказывал про все свои беды и про все неполадки в мире. У его ног на доске стояли бутылки с сахарной водой. Пчелы облепили ему руки точно живыми рукавицами, а он, пригнувшись, вынимал соты, ставил на место бутылку и запечатывал улей. Ульи были ветхие, за долгие годы они покосились в разные стороны и напоминали старые могильные камни.

– Вы уже пчел на зиму устраиваете? – сказал Льюис.

– Угу, – ответил старик, не подымая головы.

– Что-то рано. Прошлый год вы до ноября ульи не запечатывали.

Старик продолжал трудиться, очевидно сочтя, что последнее замечание зятя не требует отзыва.

– Стало быть, думаете, быть ранней зиме?

Джеймс кивнул. И только уже погодя добавил:

– Чернильные орешки вон тоже, видать, так думают. И гусеницы. – Он помолчал немного и заключил: – Мой отец, бывало, говорил: «Какая погода будет, один господь знает, да и он, похоже что, не наверняка».

Он распрямил спину и, держа руки в стороны, спросил:

– Как Джинни?

– Я как раз об этом, – сказал Льюис. – Я ее сегодня забираю из больницы. Думал, может, вы захотите со мной за ней поехать.

Джеймс внимательно посмотрел на него, потом обвел взглядом ульи:

– Тут еще работы непочатый край.

– Значит, не поедете?

– Я этого не сказал. – Он поджал губы, посмотрел на свои покрытые пчелами руки. – Погоди, я немного приберусь. Ты пока сходи поздоровайся с тетей Салли.

Льюис улыбнулся – чуть-чуть, старик даже не заметил.

– Хорошо, – ответил он тестю. – Схожу.

И, постояв еще немного, повернулся и ушел в дом.

Наклонившись к двери в спальню, он спросил:

– Тетя Салли, вы не спите?

– Доброе утро, Льюис, – бодро отозвалась она. – Ты что приехал так рано? Как Вирджиния?

– Джинни хорошо, – ответил он. – Не очень ясно иногда еще соображает, но это скоро должно пройти, ничего серьезного, так мне сказали. Со дня на день очухается.

– За это надо бога благодарить.

– Кого-то надо благодарить, это да.

– Ну, ты и упрям, – сказала она. – Вот попадешь на небо, и увидишь там господа, которого должен был всю жизнь благодарить за то хорошее, что тебе выпадало. То-то тебе достанется...

– Думаете, он такой мстительный? – с бесконечной мягкостью заметил Льюис.

Она промолчала, и Льюис опять с улыбкой потеребил усы. Он снова окликнул ее:

– Тетя Салли!

– Я все еще здесь, – отозвалась она. Прежнего приветливою тона как не бывало. – Может, ты думаешь, я выпрыгнула в окошко?

Он подумал мельком о том, во что бы она попала, если бы выпрыгнула, но сказал только:

– Я пришел спросить, не хотите ли вы поехать со мной в город? Мне нужно взять Джинни из больницы.

– Ты хочешь привезти ее сюда?

– Да, я думал так. Мне тут нужно кое-что доделать в доме.

Она опять промолчала, и он подождал, смущенно улыбаясь. Он представил себе, как она стоит там, поджав губы и борясь с искушением. Он отлично знал, что ответит она ему «нет».

– Нет, – сказала она. – Я знаю, что никто не понимает...

– Я бы этого не сказал.

– Если бы Джеймс хоть немного уважал мои права...

– Ладно, вы поступайте, как вам лучше.

– Бедняжка Джинни, – вздохнула она. – Хорошо, что ты ее сюда привезешь. Буду рада на нее посмотреть.

На дворе с визгом отворилась дверь дровяного сарая. Закудахтала курица. Старик вошел в дом, ворча на следующего за ним по пятам пса.

– Ну хорошо, мне пора ехать, – сказал Льюис и шагнул к лестнице.

– Веди, пожалуйста, машину осторожнее, Льюис. – Старухин голос из-за двери звучал раздраженно и в то же время озабоченно. Она словно сама плохо понимала, чего от него хочет.

– Хорошо, – ответил Льюис.

Снизу его окрикнул старик:

– Ну как, мы едем или ты передумал, Льюис?

– Что-то я не слышал, чтобы в этом семействе кто-нибудь хоть раз передумал, – заметил Льюис, ни к кому определенно не обращаясь.

Всю дорогу в город старик сидел, крепко сжав запавший рот, и не произнес ни слова.

2

Они поставили машину во дворе больницы, и, когда поднимались по лестнице, Льюис как бы между прочим предложил:

– Может, вы зайдете навестить Эда Томаса, пока я узнаю, как там у Джинни, все ли готово?

Джеймс именно этого и опасался. Но ответил сразу же, будто уже успел принять решение:

– Хорошая мысль.

Они остановились у стола регистратора, и Льюис проверил, не изменился ли у Эда Томаса номер палаты. Был разговор, что его переведут в двухместную, чтобы ему повеселее было.

Джеймс Пейдж, согбенный, небритый, с шапкой в руке, нерешительно спросил медсестру:

– Ничего, если к нему вот посетитель?

– Конечно, конечно, идите, – ответила она и улыбнулась.

Джеймс кивнул, покосился на Льюиса и сказал:

– А я так и думал.

И они пошли к лифту, Льюис Хикс, как всегда, теребя двумя пальцами ус, старик нервно пожевывая запавшими губами. Подошли к лифту – дверь была из нержавеющей стали, – и Льюис нажал кнопку. Потом ждали, заложив руки за спину. Старик то и дело поглядывал на зятя, один раз даже прокашлялся, собираясь заговорить, но к тому времени, когда кабина лифта очутилась за решеткой и дверцы, гудя, разъехались, ни тот ни другой так и не произнесли ни слова. В лифте уже находились двое каких-то врачей, поднимались из подвального этажа наверх, – один светловолосый, высокий, другой низенький, азиат. На них были зеленые одеяния, зеленые шапочки, на шее, на завязках, болтались зеленые маски. «Самое трудное, – говорил один из них другому, – это сдержаться и не выругаться вслух, если рассек нерв». И оба рассмеялись. Тут дверцы опять загудели и разъехались, и врачи вышли. Джеймс шагнул было следом, но Льюис его остановил. «Нам этажом выше, отец», – сказал он. И Джеймс переступил обратно, как испуганный зверь, водя из угла в угол глазами. Льюис, руки за спиной, смотрел в потолок. Наконец лифт остановился.