Вернуться по следам - Му Глория

Я протерла кулаками глаза. Нет, окрас собаки, хоть и смешной, меня не особенно впечатлил. Но собака хромала – передняя лапа нелепо выгибалась в сторону, словно там было еще одно колено, да и задняя с той же стороны, видимо, не была здоровой, поэтому при ходьбе пес тяжело заваливался набок.

И человек в дохе тоже хромал. Одна нога у него совсем не гнулась, и он резко выбрасывал ее вперед вместе с тростью.

«Это еще что за парад хромых?» – подумала я, не веря собственным глазам, а Тарас вдруг кинул шапку оземь, раскинул руки, закричал:

– Летеха! Летеха!!! Борян!!! Сколько лет, сколько зим!!! – и побежал навстречу идущим.

В последний момент я словила Щуку за хвост (она готова была бежать за кем угодно – лишь бы бежать) и усадила рядом с Ричардом.

Тарас обнимался с новым хромым, потом они обнимались все втроем, и только пингвинособака терпеливо стояла рядом, не выражая никаких эмоций.

Наобнимавшись, они о чем-то заговорили, похлопывая друг друга по плечам, Тарас обернулся и указал на меня, а Федор Сергеевич махнул мне рукой, делая знак подойти.

– Летеха наш приехал! Знакомься, Славка, это Борян наш! Воевали вместе! – Тарас заходился от радости как щенок.

– Воевали? – удивилась я. – Как это?

Они же совсем молодые еще… Я вежливо кивнула летехе, который мне совсем не понравился. Он был похож на байбака или другого крупного грызуна – плоский лоб, быстрые глаза-маслины, круглые щеки и выдающиеся вперед верхние зубы под тонкой полоской темных усов.

– Так Афган! В Афгане воевали, – сказал Тарас и запел гундосо, по-блатному: – «Ветер задул, пыль подняв на бегу… эт-та вам не Кабул, не восток и не юг… За-десь в Кундузе жара… хоть и север страны… и порой до утра слышен голос войны…» Борян, братушка! – Он снова полез к летехе обниматься.

А я стояла чуть в стороне, придерживая собак за ошейники, и думала: как же я раньше не догадалась? Конечно, Афган! И шрам Федора Сергеевича, и его хромота – это, наверное, он был ранен там. Ранен – у меня это в голове не укладывалось. Ранен. На войне.

Мы все, конечно, знали о войне в Афганистане, но она была словно бы не взаправдашней. Настоящая война – это Великая Отечественная, она, та давняя война, казалась нам, детям, ближе и понятнее, чем афганская.

То есть наши мальчики через одного собирались служить в Афгане, ведь война там шла уже лет шесть к тому времени; по нашему, детскому, разумению – всегда, и двенадцатилетние пацаны были уверены, что и на их век хватит. Пойти служить в Афган и пойти служить в армию – это было почти одно и то же. Романтика. Приключение. Пацанская доблесть. Мальчишки распевали городские романсы о цинковых гробах и черных тюльпанах, не задумываясь всерьез над смыслом. А тех, кто прошел эту войну, было тогда не видно, не слышно – афганское движение началось позже.

Поэтому я никак не могла соотнести этих по-настоящему искалеченных людей с той ненастоящей войной.

– Так вы – ветераны? Как мой дедушка? – спросила я.

– Ветераны… Вытераны мы… На нас тут плюют и нами же плевки с пола вытирают, – расхохотался Борян.

– Боря! Что ты! Маленькой девочке… – строго оборвал его Федор Сергеевич, но Боря все хохотал, визгливо, истерично. Я не могла отвести от него глаз.

Позже болтушка Тарас все мне рассказал.

Про то, что Федор Сергеевич был кадровым военным и, когда его перевели в наш город, они с Тарасом несколько лет жили в одном доме.

– Он меня с вот такого знает, – говорил Тарас и показывал рукой полсебя от пола. – Все меня воспитывал, да так, по-хорошему… Я еще тем уркаганом был…

В общем, Тарас сел по малолетке. Вышел, призвался в армию, попал в Афган и там – судьба закладывает иногда такие виражи – встретил Федора Сергеевича.

Федор Сергеевич был командиром экипажа вертолета. На этом самом вертолете как-то перебрасывали десантуру. И Тарас был среди прочих.

– Ох я обрадовался! Все же родной человек, зема! Там это дорогого стоит – земляка встретить. Все как прибывают, первым делом своих ищут…

И вот два вертолета с десантурой («вертушки», как Тарас говорил) были обстреляны, и второй вертолет, ведомый, не Федора Сергеевича, был сбит ракетой.

Федор Сергеевич попытался его прикрыть, заложил вираж, борттехник поливал огнем противника из люка в грузостворке, но тот, второй, вертолет все же упал, и все погибли, кроме Бори, штурмана, которого при ударе вышвырнуло через какой-то блистер (знать бы еще, что это).

Вертолет Федора Сергеевича тоже загорелся, но десантники и пилоты успели покинуть «вертушку» на парашютах, до того как взорвались баки с горючим (а они всегда возили с собой запасные баки – по словам Тараса, хуже не было, чем сесть неизвестно где из-за нехватки топлива), и до прилета поисковых вертолетов вели бой с противником.

Для Тараса это был первый бой.

– Знаешь, до этого в голове была вся эта фиговина про интернациональный долг… Даже перестрелка – не страшно… Ну не страшно… А когда убили там пацана одного из наших – все, я как озверел… Сразу стала моя война… Мы все там кричали: «За Москву! За Родину! За наших!» Хотя… где та Москва была?.. И ей до нас по фигу было… Да и сейчас по фигу…

Федор Сергеевич был ранен в том бою, а Борю, страшно контуженного и с перебитой в шестнадцати местах ногой («Так об камни кинуло», – объяснял Тарас), он вытащил на себе.

Борю с Федором Сергеевичем отправили в госпиталь, потом – домой, а Тарас остался, прошел всю положенную службу без царапинки, как заговоренный.

– Страшно тебе там было? – спрашивала я.

– Нет. Не знаю. Как во сне все было… Будто мы всегда так жили, вроде как ничего особенного. А дом, мамка – все это далеко и неправда. Потом вернулся – та же фигня. Вроде всегда так жил, а Афган приснился… Мамка говорит, я толстокожий. Пацаны вон после Афгана дуреют, а мне – хоть бы хны… Как и не было ничего. На работу только не брали. Я сглупу не скрывал, так мне каждый раз: «Да иди ты на хер! Вы, афганцы, все долбанутые наркоманы, с вами один геморрой…» Борька и озлился потому. Он же воевал! У него орден Красной Звезды! А его, как собаку шелудивую, отовсюду посылают… Так Борьке в сто раз хуже, чем мне, было… Он инвалидом вернулся – нога не гнется, головные боли страшенные… Он орал от них как резаный, все вокруг крушил… Мамка его по всем врачам перетаскала, а те только: «Афганец? Давайте на дуру закроем». Но мамка не дала. Она, знаешь, Борькина мать, – во какая, – и Тарас демонстрировал мне сжатый кулак, – училка математики. Одна его растила. Как во врачах разуверилась – пошла по всем бабкам-знахаркам. Тоже – ноль. Никакого облегчения. Пока не надыбала какого-то бурята, проездом он тут был. Бурят над летехой нашим пошептал, травок позаваривал, и – фигак, получшало Боряну. Говорил, первую неделю привыкнуть никак не мог, что голова не болит, ходил как пьяный, за стенки держался. А потом прикинул палец к носу и поехал за тем бурятом на Байкал. Долечиваться. И вообще. Ну не знаю я – поехал и поехал… Шатался он там года полтора, по Бурятии, по Алтаю, то ли учился, то ли лечился у местных знахарей. Нравилось ему там, остаться собирался, но тут мамка его заболела, и Борян вернулся. Мамка его совсем слегла, он за ней сам ходил, а зарабатывал какой-то фиговиной, вроде костоправ был, массажи делал, все такое… Про себя говорил – шаман-недоучка. Но люди шли, ничего… Он даже поднялся на бабки не кисло.

Вот что мне рассказал Тарас – потом. А в тот первый день я смотрела на болезненно хохочущего Борю, мне было и жалко его, но и противно почему-то. Мне захотелось чем-то его отвлечь, и я спросила:

– А собака с вами тоже воевала?

– С чего вдруг? – вытаращил глаза Федор Сергеевич.

– Дак вот же. – Я кивнула на кривую лапу пса.

– Не-е-е, это лаечка, сувенир с Иркутска. – Боря аж заикал от смеха. – Джек. В честь Джека Лондона назвал.

– Так ты же, Боря, не большим любителем собак был раньше? – сказал Федор Сергеевич.

– А-а-а… Тут особая статья. Сошлись мы на зимовке как-то, почти что к Иркутску уже поближе… Человек аж пять или шесть охотников, все с собаками… И там я братушку встретил, пацан один алтайский, тоже Афган прошел… Ну сели, выпили там, за встречу, за братьев наших павших… Кто ж знал, что у него чуть не с детства белка…