Новый Мир Новый Мир - Новый Мир ( № 6 2005)

Александр Секацкий. Вирус утопии: проблема передачи. — “Критическая масса”, 2004, № 4.

“Такие величественные монументальные формы, как комплекс ВДНХ или „Книга о вкусной и здоровой пище”, сегодня прочитываются с неподдельным энтузиазмом. Природа энтузиазма ясна далеко не сразу, в особенности если еще не остыло ощущение абсолютной внутренней фальши соцреализма и „стиля Сталин” как его квинтэссенции. Изнутри, в качестве безальтернативного интерьера повседневной жизни, все черты воплощенной утопии образуют мрачный тюремный антураж. Но по мере увеличения дистанции, как хронологической, так и позиционной, интерьеры эпохи обретают совсем другую тональность: они притягивают, зачаровывают по всем правилам категории возвышенного”.

См. также: Александр Секацкий, “Отцеприимство” — “Нева”, Санкт-Петербург, 2005, № 2 <http://magazines.russ.ru/neva>.

Дуня Смирнова. “Подсудимый не всегда и не везде был таким гадом”. Беседу вел Глеб Морев. — “Критическая масса”, 2004, № 4.

“Вообще сам факт того, что „Афиша” позволяет себе кого-то ругать, на мой взгляд, принципиально выводит ее из рамок гламура: гламур никогда не ругает, моделируемый им мир совершенно бесконфликтен и именно потому искусственен — когда гламур хочет поругать, он не замечает ”.

“<…> пишущий человек старается использовать почти любые возможности высказать свои соображения (если они у него в данный момент имеются), кроме совсем уж неприличных (возможностей, а не соображений). Да и то — Розанов или Лев Аннинский и неприличными не пренебрегали, печатались черт знает с кем бок о бок”.

Валерий Соловей. Регрессивный синдром. Варвары на развалинах Третьего Рима. — “Политический класс”, 2005, № 2.

“<…> нельзя отрицать очевидное — беспрецедентную социоантропологическую деградацию России, в конце ХХ века явившей миру уникальный случай грандиозного регресса невоюющей страны. <…> Вероятно, у людей, составивших отечественную элиту, социальный инстинкт изначально был ослаблен, в то время как новая социополитическая и экономическая рамка в наибольшей степени благоприятствовала рекрутированию и продвижению людей, преодолевших в себе „слишком человеческое”. <…> Проще говоря, не добившиеся успеха — а таких в России подавляющее большинство — для элиты не вполне люди, а возможно, даже и совсем не люди. Отношения между богатыми и остальными в России не могут быть описаны и поняты в категориях социального и культурного отчуждения и вражды, речь идет о большем — отношениях, имеющих общий антропоморфный облик, но фактически двух различных видов живых существ наподобие уэллсовских элоев и морлоков. В смягченном варианте речь идет об отношениях „цивилизованных” людей (элиты) и „варваров” (остальных). <…> Это — не морализаторская инвектива в адрес богатых и преуспевших, а социологическое наблюдение определенной жизненной и социальной стратегии, причем по-своему рациональной”.

Евгений Терновский. Орфография как свидетель обвинения. Князь Петр Долгоруков и анонимные письма. — “Новый Журнал”, Нью-Йорк, 2005, № 238.

“Всю жизнь князя П. Долгорукова терзала страсть к сочинению анонимных писем. Об этом свидетельствуют послания, адресованные им М. С. Воронцову, П. Чаадаеву, П. Шувалову. Как отметила Анна Ахматова, в уголовном праве это именуется „единством метода” преступника и является безусловным доказательством его виновности. Из судебной практики также известно, что немотивированные преступления являются наиболее сложными для ведения следствия. <…> Девятнадцатилетний потомок одного из самых старинных русских княжеских семейств, с юности и навсегда ставший изгоем и в русской администрации, и при дворе, и в светском обществе, мстил всем, кто был „возвышен судьбой” или просто приближен ко двору, как это было с Шуваловым, с Пушкиным, князем М. С. Воронцовым или Петром Чаадаевым, не забывая при этом о своем основном сопернике, „узурпаторе” Николае I…”

Виталий Третьяков. Бесхребетная Россия. Часть вторая. Будущее Государства Российского как проблема. — “Политический класс”, 2005, № 2.

“<…> нужно решиться на совершенно революционный шаг и либо официально ввести многоженство для всех граждан России и лиц, находящихся в России на постоянном жительстве, либо (проявив определенную хитрость) фактически снять все препятствия для многоженства, обеспечив соответствующую моральную и, если надо, материальную поддержку детям, рожденным в таких браках, для чего необходимо радикально скорректировать образовательную, собственно педагогическую и, естественно, религиозную политику. <…> Институт классического (традиционного) моногамного брака все равно в рамках евроатлантической цивилизации рушится. Причем рушит его наименее естественное проявление интимных связей людей — стремительно легализующиеся на Западе и абсурдные по сути своей однополые „браки”. Нам необходимо пойти в прямо противоположном направлении, во-первых, физиологически естественном для людей как биологического вида; во-вторых, наблюдавшемся в истории человеческого рода; в-третьих, юридически существующем в некоторых странах и сегодня; в-четвертых, фактически существующем в рамках современной евроатлантической цивилизации в двух видах — как несколько браков, последовательно заключаемых, и как юридически не оформленное сосуществование двух семей, объединенных одним супругом — отцом. Скорее всего, человечество и так идет к этому (культурно соответствующие табу уже сняты массовой культурой и современной рекламой, полностью эротизированными). Тот, кто первым сделает этот шаг осознанно, выиграет многократно — как всякий, кто открыл и первым успел воспользоваться неизвестным другим, но перспективным ноу-хау. Тема эта, конечно, деликатная и требует отдельного разговора, который сейчас развивать я не буду. Но вполне очевидно, что иными способами предотвратить умирание русской (шире — российской) нации нам просто не удастся”.

См. также: “И вообще гарем для русского человека — это именно то, что он всегда хотел иметь, но всегда боялся об этом сказать. Но иметь его, разумеется, стоило бы именно в качестве альтернативно-факультативного социально-семейного проекта. О чем русский человек, конечно, всегда догадывался и даже иногда позволял себе в этом плане своего рода „оговорки по Фрейду”, одной из которых и была сама по себе фабула всенародно любимого фильма „Белое солнце пустыни””, — пишет Ольга Газизова (“Гарем как высшая стадия православной нравственности” — “Топос”, 2005, 11 января <http://www.topos.ru> ).

Борис Успенский. Николай I и польский язык. — “Новая Польша”, Варшава, 2005, № 1 <http://www.novpol.ru>.

Об идее/попытке перевести польскую письменность на кириллическую основу (середина 40-х годов ХIХ века).

Эдуард Успенский. Жабжабыч метит в президенты. Повесть. — “Нева”, Санкт-Петербург, 2005, № 2.

“Когда ребята доложили Жабжабычу все просьбы населения, он сказал со вздохом:

— Я как-то представлял все это по-другому!”

Борис Хазанов. Кафка, или Приговор. — “Новый Журнал”, Нью-Йорк, 2005, № 238.

“Предположение об импотенции [Кафки] слишком напрашивается, чтобы быть правильным”.

Егор Холмогоров. Россия одна. — “АПН”, 2005, 5 марта <http://ww.apn.ru>.

“Россий не две и не три, да и четвертой не бывать. Россия — одна. Одна как единая. Одна как единственная. Одна как одинокая. <…> Россия является уникальной формой человеческого существования. Для русских, для верных русскому делу народов России существование России имеет не относительное историческое значение, но характер судьбы, неотменяемого высшего смысла существования. <…> В России есть все, что только может человеку понадобиться для достойной жизни и достойной смерти. Мы можем самоопределиться по отношению к России лишь одним способом: спросить самих себя — стоит ли весь остальной мир России и стоит ли Россия всего остального мира? <…> Историческое положение России таково, что ей противопоставлен „весь мир”. Но не в том смысле, что все и каждый — ее враги и недоброжелатели, а в том, что она самим своим существованием мешает осуществиться любому „всемирному проекту” — от глобального Запада до всемирного Халифата. Она остается сквозной трещиной в фундаменте Вавилонской башни. И ее служение „Удерживающего” состоит не только в том, чтобы что-то делать, но и в том, чтобы просто быть, оставаясь такой, какова она есть. <…> Поэтому установление и фиксация одиночества России должны быть основой нашей будущей политики”.