Джойс Оутс - Делай со мной что захочешь

Сонная, ублаготворенная, Элина сидела в кровати, опершись спиной об огромное изголовье; перед ней лежал раскрытый, весь в водяных потеках, томик «Мидлмарч», хотя она толком его не читала. В одной из первых глав не хватало нескольких страниц. Она в свое время пропустила их и стала читать дальше; потом снова не было страниц со 106-й по 187-ю, но она продолжала читать, хотя и с меньшим интересом. Время от времени она переводила взгляд с мужа на доктора Николсона и обратно, в какой-то мере следя за их беседой. Она чувствовала себя сейчас гораздо лучше. Был понедельник, начало новой недели. По-прежнему стоял июнь, правда, самый конец июня, но, когда Марвин соберется везти ее назад в Детройт, наступит, наверно, уже первое число следующего месяца.

Он поверил ей, поверил, несмотря на ее смятение, ее неубедительному сбивчивому рассказу о том, как она заблудилась. Он поверил всему, и теперь она сама почти что этому верила: она гуляла вдоль берега, взобралась по откосу вверх — на шоссе заблудилась среди холмов по другую сторону шоссе. Да, это вполне могло случиться. А плащ? Ему и в голову не пришло спросить об этом. А саднящая, покрасневшая кожа? Он об этом не спросил.

Элина смотрела то на одного, то на другого из мужчин — вежливо, робко и вежливо улыбалась, гордясь тем, что допущена к их разговору. А разговор был действительно очень интересный — о процессах против медиков и о нелепых претензиях, удовлетворяемых судом; хотя всего несколько лет тому назад никому и в голову не пришло бы подавать такой иск. Однако Элина продолжала думать о своем любимом, чья тень отодвинулась сейчас в дальний угол комнаты, теперь смутная, но настороженная, которая все слышала. И выносила суждения — резко и безжалостно. Любимого все это ведь не касалось, и потому он мог быть твердым, таким твердым, что о него можно было бы затачивать нож. Элина думала о нем и снова его почувствовала — неожиданно, мгновенно, и спазм, словно от боли, исказил ее лицо.

По счастью, ни один из мужчин этого не заметил.

Доктор Николсон, очень подобранный, загорелый мужчина пятидесяти с небольшим, все распространялся по поводу этого дела о недобросовестном лечении, в котором он участвовал — не как ответчик, а как свидетель защиты. Некая женщина подала в суд на известного лос-анджелесского хирурга, требуя взыскать с него штраф в два миллиона долларов, поскольку из-за неправильного лечения ее муж умер от «черной депрессии», как это именовалось в многочисленных статьях, появившихся в газетах. Один из врачей, выступавших в качестве свидетеля от истца, так это и назвал, возмущенно заметил доктор Николсон, — это действительно возмутило его: как может медик пользоваться такой терминологией. Но присяжных, конечно, обвели вокруг пальца. Марвин внимательно слушал, кивал, но держался осторожно, словно не хотел принимать ничью сторону. Хотя цифра в два миллиона долларов могла бы его заинтересовать.

Марвин сказал, что никогда не слышал, чтобы люди умирали от депрессии.

Доктор Николсон сказал, что у пациента отнялись обе ноги после пятнадцатичасовой операции на позвоночнике — операции заведомо тяжелой, проведенной специалистом нейрохирургом, который с самого начала не слишком надеялся на удачный исход, тем не менее он решил рискнуть, и хотя в ходе операции действительно кое-что было сделано не так — были допущены три ошибки, — во всяком случае, она вовсе не была столь вопиюще безграмотной, как написано в газетах. Доктор Николсон потягивал свое питье и говорил, что да, дело выглядит худо, очень худо. Скоро все начнут подавать в суд на своих врачей. Никто не будет от этого застрахован; единственно, кто выиграет, — это юристы…

И тут же извинился, смутившись от собственных слов.

— Я имел в виду только недобросовестных юристов, — сказал он Марвину.

А Элину так и притягивал к себе темный угол комнаты, где комод из красного дерева загораживал часть окна. У комода было несколько ящиков, и на каждом — ручка в виде черной руки с маленькой медной палочкой, зажатой в кулаке. Элине казалось, что там ее любимый, в том углу.

А если Марвин заметит, что она смотрит туда?..

Теперь они с доктором говорили о чем-то другом — о деле, затеянном против трестов. Несколько фармацевтических корпораций обвинялись в махинациях с ценами, суд шел уже двадцать второй месяц, и конца ему не было видно. Обвинение все еще продолжало излагать дело; затем будет вынесен вердикт, а потом, по всей вероятности, подана апелляция. А после всего этого появится еще тысяча связанных с этим судебных процессов. Любопытно, подумала Элина, а ее любимому это было бы интересно или нет? Она попыталась внимательнее слушать мужа, словно желая показать любимому, какой это интересный, обворожительный человек.

— Пока идет процесс, уже с полдюжины людей умерло, а до конца еще далеко, — говорил тем временем Марвин. — Умер один из ответчиков, два защитника и молодой помощник прокурора — ему было всего тридцать два года, и он умер от открывшейся язвы желудка, собственно, упал прямо в суде. К великому ликованию одной из сторон и к полной деморализации другой…

— Эта штука может быть прескверной — обострение язвы желудка, — сказал доктор Николсон.

— Еще двое умерли, но я не помню, с чьей стороны, а может быть, просто присяжные или клерки, — сказал Марвин. — Одного из присяжных пришлось освободить, так как у него случилось что-то вроде нервного расстройства…

— Нервные расстройства то и дело случаются, — заметил доктор Николсон. — Во всяком случае, то, что называют «нервными расстройствами»… Особенно здесь, в Калифорнии, это настоящая эпидемия, и в общем-то ничего страшного тут нет. Все это больше выдумки. А в медицине надо прежде всего верить телу, а уж потом воображению… иначе… Мистер Хоу, могу я задать вам один вопрос? Собственно, это вопрос, адресованный вам не как профессионалу… м-м… мне нужен не профессиональный совет!

— Извольте, — не без облегчения согласился Марвин.

— Когда речь идет об иске против большого треста — вроде вот этого, — или вообще об иске против частной компании и обвинителем выступает генеральный прокурор, что бы вы могли тут посоветовать?.. Есть у этих людей какая-то надежда выпутаться?

— Меня уже год преследует Налоговое управление, но я вполне уверен, что выиграю, — сказал Марвин. — Однако это мелочи. А вот если говорить о крупном деле, когда правительство Соединенных Штатов выступает против кого-то… что ж… если бы сам Господь Бог подал на вас в суд, что бы вы сделали? Заявили бы nolo contendere[11] и надеялись бы лишь на то, что топор будет поострее. Вот вам мой совет.

— Nolo contendere?

— Совершенно верно, — сказал Марвин, дернув вперед подбородком, точно желая высвободить из воротничка шею. — «Делай со мной что захочешь».

Элина посмотрела на него — крупный, малоприятный мужчина средних лет, который немедленно ответил ей нежным взглядом. Он явно очень ее любил. На нем была зеленая, цвета мяты, спортивная рубашка с крошечной фигуркой игрока в гольф на кармашке и брюки в белую и черную клетку; всклокоченные волосы походили на парик. Хотя он был много старше возлюбленного Элины, волосы у него были такие же густые, может быть, даже гуще. Он смотрел на нее, и улыбка его расползалась все шире. Она видела, как он гордится ею, тайно гордится: так смотрят на святыню.

Переполненный счастьем, он сжал ей руку, вжав в кожу кольца.

Она в самом деле любила его. Любила за то, что он ее муж, за то, что он так на нее смотрит.

Когда ей стало лучше, она поднялась с постели, положила куда-то книгу и забыла о ней, забыла о том угле комнаты, где, казалось, ждал, откуда наблюдал ее любимый; она считала, что никогда больше не захочет видеть его.

13 КОРОТКИХ эпизодов

1. О чем ты думаешь? Что ты вспоминаешь? Почему ты опоздала? С кем ты была? Куда ты сейчас идешь? Где ты сейчас?

Я хочу, чтобы ты сделала то… И это… Я хочу… Я…

Он говорил все это ей, но не вслух. Она чувствовала мелкие ядовитые уколы его слов, всю горечь его желания. А потом он любил ее.

Она с ним не спорила, но, войдя, кидала на него быстрый взгляд, чтобы увидеть, что ее ждет.

Я хочу, чтобы ты сделала то, хочу, чтобы сделала то и это

Но не это

Я хочу, чтобы ты сделала так и подумала так

Но ты не должна думать так

Я просто запрещаю тебе

Он всегда ждал, ее в гостиничных номерах, которые заранее снимал, дешевых номерах, где кровати были накрыты дешевыми покрывалами и стояла дешевая пластмассовая мебель, лежали потертые ковры или ковры совсем новые, слишком яркие, смелого сочетания красок и рисунков. Он приходил туда пораньше, на час или на два раньше нее, поэтому, когда она тихонько стучала в дверь, это уже была его комната, его территория, кровать была вся усыпана пеплом от множества выкуренных сигарет, а столик у кровати завален его работой — бумагами, книгами, исписанными листками.