Изменчивость моря - Чан Джина

– Ну да, пожалуй, – ответила она, и ее подведенные глаза расширились. – Отношения – это самая важная вещь в мире. Разве ты не хочешь когда-нибудь выйти замуж и завести детей?

– Не знаю, – задумчиво протянула я. – Часть про замужество еще ничего, но дети – многовато с ними возни, на мой взгляд.

– Думаю, тогда тебе придется стать чудаковатой тетей для моих детей, – беззаботно рассмеялась Юнхи.

Юнхи была младшей из трех девочек в семье, и их быт походил на бесконечную пижамную вечеринку. Всякий раз, когда я возвращалась от нее, наш дом казался мне слишком тихим и пустым. Мама Юнхи была невероятно очаровательна. Я почти никогда не видела ее без тяжелого макияжа на лице. Хотя Юнхи и ее сестер нельзя было назвать близняшками и они мало походили на мать, все женщины их семейства имели едва уловимое сходство, особенно что касалось глаз и носа. Вчетвером они напоминали русских матрешек. Мне кажется, Юнхи частенько ссорилась со своими сестрами, но я завидовала их близости, постоянному смеху и крикам, поддразниваниям, которые звучали в их доме беспрерывно. Походы в гости для меня стали спасательным кругом, способом выбраться из дома, где почти постоянная тишина нарушалась только ссорами родителей, в ходе которых они обрушивали друг на друга все то, что не умели нормально высказать.

Когда мы с Юнхи готовились к выпускному балу у нее дома, ее сестра Юнкен сделала нам прически и макияж: завила ресницы, посыпала блестками веки и скулы, и уложила волосы в завитки. Я сомневалась насчет блесток и кудрей. Раньше мне не приходилось краситься, и я была убеждена, что буду выглядеть глупо, и все решат, что я слишком стараюсь, – но Юнхи была непреклонна и поклялась, что заставит нас обеих остаться дома, если я хотя бы не попытаюсь приложить усилия.

– Видишь? – сказала она, когда наше превращение было завершено. Мы уставились друг на друга в зеркало в ее спальне. – Мы выглядим великолепно.

Юнхи действительно выглядела хорошо. Она всегда пользовалась этим методом: заставляла меня чувствовать себя красивой рядом с ней, помогала поверить, что эта красота – не волшебный дар, как я всегда думала, а нечто, чего легко можно достичь, подпилив ногти и смазав локти увлажняющим кремом.

Я решаю уйти с работы немного пораньше. Прежде чем покинуть зал, я задерживаюсь перед аквариумом Долорес, наблюдая, как она сворачивается калачиком вокруг второй головоломки. Не в первый раз я задаюсь вопросом, что она думает обо мне, об аквариуме. Устает ли она когда-нибудь от заточения? Продумывает ли план бегства? Однажды я прочитала в интернете об осьминоге из Новой Зеландии, которому удалось сдвинуть крышку своего аквариума, выскользнуть через маленькое отверстие и спуститься по водосточной трубе в открытый океан.

– Наверное, ты смогла бы провернуть нечто подобное, – говорю я Долорес. – Если бы действительно захотела.

Она щурится на меня, как бы отвечая: «Ты полагаешь, я не думала об этом?»

На парковке торгового центра у меня вибрирует телефон. Это сообщение от моей двоюродной сестры Рэйчел – фотография ее дочери Хейли в море картонных коробок посреди ее гостиной. Она сидит в самой большой из них, и на ее маленьком личике расплывается широкая улыбка. «Я сказала ей, что это космический корабль, – говорилось в сопроводительном тексте. – Позвонишь мне, когда у тебя будет свободная минутка?»

Рэйчел на шесть лет старше меня. Несколько месяцев назад она ушла от мужа и переехала из трехэтажного дома в Тенафлай[10] в маленькую квартирку на другом конце города. Этим поступком она шокировала всех, потому что разводов в нашей семье не бывает: ты либо находишь решение проблемы, либо смиряешься с тем, что будешь всю жизнь нести свое молчаливое несчастье – по крайней мере, по мнению моей матери, которая была обескуражена этими новостями. «Нельзя просто повернуться спиной к семье», – отрезала она. Как будто ее собственный муж этого не делал, как будто другие люди не делают так каждый день.

Я сажусь в свою старую «Камри» и тону в жаре кабины, растворяясь в сиденье. Сейчас только апрель, но на улице невыносимо высокая температура. Я помню, что, когда я была ребенком, весной было прохладно, даже морозно. На мгновение я представляю, что у меня нет костной системы, что мое тело быстро превращается в теплую жидкость, и это не так уж трудно себе представить. Иногда, бродя по голубым залам аквариума, я начинаю чувствовать, будто меня и нет вовсе, будто мое тело – всего лишь полупрозрачная мембрана, через которую изо дня в день проникают вода и свет, как и у всех других здешних существ. Это ощущение не покидает меня с тех пор, как мы с Тэ расстались. Мне приходится постоянно заставлять себя ложиться спать, просыпаться, есть, делать вдох и выдох.

Я звоню Рэйчел по дороге домой, и она берет трубку после второго гудка. На фоне странные звуки, словно она находится посреди карнавала, слышится бодрая электронная музыка, вероятно, из телевизора.

– Давненько от тебя ничего не было слышно, юная леди, – говорит Рэйчел.

Я представляю ее широкую улыбку, сверкающий пирсинг. По словам Рэйчел, присяжные в лице наших родственников до сих пор не определились, что больше расстроило ее мать, мою тетю, – сам развод или праздничное кольцо в носу, которым она обзавелась после ухода от мужа.

– Привет, Рэйч, – произношу я.

– У тебя странный голос. Ты уже удалила этот мессенджер для космонавтов? Знаешь ведь, что тебе вредно продолжать пялиться в него. Вам, ребята, нужен перерыв.

– Удалила вчера, – вру я.

– Так в чем дело? Как работа?

– Они продают Долорес, – выдавливаю я, а потом сразу же жалею об этом, потому что Рэйчел переспрашивает «Кого?», и теперь мне приходится объяснять, о ком я, а это последняя вещь в мире, которой мне хочется заниматься.

– Долорес. Осьминога, которого нашел Апа. – Я прикусываю губу. Мне так и не удалось ни с кем толком поговорить об Апе после того, как он исчез.

Наступает пауза. Что-то с грохотом падает на пол, а Рэйчел тихо ругается.

– Черт. Извини. Я пытаюсь делать десять дел одновременно, и как обычно, все выходит из рук вон плохо. Значит, они собираются продать ее? Они и правда могут это сделать?

– Они уже нашли покупателя. Какой-то богатый придурок строит свой собственный домашний океанариум.

– Может быть, это и к лучшему, раз он может позволить себе предоставить ей более комфортное жилье? Ты всегда жалуешься, что начальство сокращает расходы.

– Но это место, где она прожила последнее десятилетие своей жизни. – Такое чувство, будто у меня в горле дыра, и мой голос вытекает из нее.

– Подожди секунду, извини. Хейли, положи это на место. Я сказала – положи на место.

Когда Рэйчел возвращается к разговору, то вздыхает и включает особый тон крутой мамочки, который использует, когда учителя или другие родители пытаются говорить с ней или с Хейли свысока.

– Ладно. Это отстой. Мне жаль. Тебе нужен совет или ты хочешь выговориться?

Одна из многих вещей, которые мне нравятся в Рэйчел – она никогда не пытается сгладить углы, и не делает того, чем часто грешил Тэ: не задает мне кучу вопросов, пытаясь выяснить, что меня расстроило, чтобы попытаться «найти решение». Иногда совершенно не хочется искать никакое решение проблемы, особенно тогда, когда ее вообще не должно было быть.

– Не знаю. У тебя, случаем, не завалялось полмиллиона, которые ты могла бы пожертвовать океанариуму? – говорю я. – Очевидно, он может закрыться.

– Ты думаешь, я бы все еще жила здесь, будь у меня такие деньги?

– Как ты? Как Хейли? – спрашиваю я. На другом конце провода воцаряется недолгое молчание.

– У нас все в порядке, – ее голос становится тише, будто она нырнула в коридор или в соседнюю комнату. – Она продолжает спрашивать, когда мы поедем домой и увидим папу, из-за чего, знаешь, сердце разбивается на тысячу осколков.