Т. Корагессан Бойл - Дорога на Вэлвилл

– Доктор Келлог!

Попался. Шеф споткнулся, автоматически растянул губы в улыбке, круто развернулся и увидел изысканно одетую даму, стоявшую среди кучи чемоданов. Чуть поодаль от дамы топтался долговязый, длинноносый, тощий как палка и вообще сильно смахивающий на привидение мужчина, к тому же страдающий плоскостопием и, кажется, с искривлением позвоночника.

– Доктор! – прощебетала дама. – Доктор Келлог, счастлива снова видеть вас! – И рукой Шефа завладела пара ручек в черных лайковых перчатках.

Неожиданная остановка произошла прямо посреди вестибюля; Дэб замер на полушаге, Джордж съежился, как полегшая от заморозков трава, доктор же моментально мобилизовался.

– Неужели, – задыхаясь от быстрой ходьбы, воскликнул он, лихорадочно напрягая память (ну же, вспоминай, радушный хозяин и внимательный врач!), – неужели это миссис… миссис…

– Лайтбоди, – пришла на помощь дама. – Элеонора Лайтбоди. – А это, – она указала на изможденное, сломленное существо, стоявшее за ее спиной, – это мой муж Уилл.

Повисла неловкая пауза. Хотя Джордж находился чуть в стороне, ноздри доктора явственно ощущал исходившее от него зловоние: тошнотворное сочетание запахов немытого тела, гниения, грязи и естественных отправлений. Так пахнет мусорная яма. Нет, хуже: так воняет фургон с мясными тушами.

– Ну конечно же, Лайтбоди, – с чувством закивал Келлог. – Как ваше, м-м, самочувствие? Неврастения мучит по-прежнему? И снова автоинтоксикация? Да? Ведем борьбу с ними обеими? Сражаемся за естественный образ жизни?

Шеф осторожно потянул руку, но Элеонора не отпускала.

– Доктор, я знаю, вы всегда настраиваете нас мыслить позитивно, и я уверена, вы совершите чудо, но я должна, нет – просто обязана сказать вам, – она понизила голос и доверительно склонилась к доктору, – мой муж очень, очень болен.

– Да-да. Конечно, болен, – отозвался Келлог и внезапно вернулся к своему обычному состоянию – не человек, а динамо-машина, искры так и сыплются во все стороны, львиная голова величественно покачивается на плечах. – Вы приехали именно туда, куда следовало, молодой человек, – заверил доктор, высвобождаясь из цепких ручек миссис Лайтбоди, чтобы пожать мягкую и тощую лапку ее мужа.

Все вокруг дышало покоем и здоровьем. Жизнь, надежда, радость – вот о чем кричал каждый уголок, вот что излучали и попивавшие молоко миллионеры, и пасшиеся у коринфских колонн благодушные гранд-дамы в платьях без корсетов, и праздно бродившие меж пальмовых кущ маркизы и домохозяйки. Над пальмами жизнеутверждающе возвышалось во всей своей экзотической славе банановое дерево, царственным цветением бросая вызов северной широте и холодному времени года.

Не оглядываясь на Джорджа – пусть обождет, – доктор обратился к секретарю.

– Мистер Дэб, привезите кресло-каталку для этого джентльмена и попросите доктора Линнимана осмотреть его сегодня же вечером. Приставьте к пациенту самых лучших наших работников. – Сейчас это снова был решительный, прозорливый, опытный врач, всем своим видом внушающий надежду на лучшее, не признающий ни запущенной толстой кишки, ни повышенной кислотности желудка. – А завтра утром я осмотрю его лично.

Миссис Лайтбоди потрясенно смотрела на Шефа. Ее муж явно занервничал.

– Лично? – эхом отозвалась Элеонора, не в силах поверить свалившемуся на них счастью. Да это просто чудо Господне! – Доктор, как вы добры… я не нахожу слов… вы ведь так страшно заняты и…

– Вы пережили огромную потерю, – медленно, словно предсказатель будущего или какой-нибудь индийский заклинатель, проговорил доктор. И тут никогда не подводившая его память – этот бесценный кладезь – наконец включилась и перед глазами замелькали строчки истории болезни. Лайтбоди, Элеонора. Раса – белая, пол – женский. Двадцать… двадцать восемь лет. Петерскилл, Нью-Йорк. Неврастения, автоинтоксикация, потеря ребенка при родах. Да, да, именно так.

– Она, безусловно, невосполнима, я скорблю вместе с вами. Но ваша жизнь должна продолжаться; научно сбалансированное питание, отдых и свежий воздух вернут вам прежние силы – так же, как сотням тысяч людей, что лечились здесь до вас. Вот увидите. – Доктор помолчал, пристально глядя на женщину и как будто решая что-то. – Вашим случаем я тоже займусь лично, моя дорогая. Вот так.

Казалось, миссис Лайтбоди сейчас потеряет сознание от нахлынувших на нее чувств. Губы задрожали, щеки покрылись красными пятнами; на какое-то мгновение Келлог испугался, что она сейчас возьмет и бухнется перед ним на колени.

– О доктор, о доктор, – твердила Элеонора таким тоном, словно читала псалом, словно возносила благодарственную молитву.

Шеф махнул рукой – мол, ничего особенного. И повернулся к ее мужу.

– Чем страдаете вы, молодой человек, я тоже вижу. Вижу по желтизне кожи, по вашим белкам и… – Доктор Келлог решительно шагнул к Уиллу Лайтбоди и раздвинул ему пальцами губы, словно покупал лошадь. – Так, так, скажите «а-а»… и по белому языку. Со столь запущенным случаем автоинтоксикации я еще не сталкивался.

Уилл совершенно сник. Элеонора стояла как громом пораженная.

– Но, уверяю вас, для нашего Санатория нет ничего невозможного, – поспешил добавить доктор. – Разумеется, мне трудно что-либо сказать, пока я детально и всесторонне не смотрел вас, но я абсолютно не сомневаюсь…

Доктор Келлог замер на полуслове. Где Джордж? Шеф злобно посмотрел на Дэба, обвел взглядом вестибюль, успев при этом поприветствовать глазами с полдюжины пациентов – здравствуйте, здравствуйте, – и чуть не вывернул шею, прежде чем обнаружил сына. А обнаружив, стиснул зубы от бешенства. Джордж, Хильдин сынок, оборванный и зловонный, жалкий бродяга, никчемное существо в стоптанных башмаках, стоял чуть не вплотную к мистеру Дж. Генри Осборну-младшему – велосипедному королю – и выпрашивал милостыню.

– Джордж! – заорал доктор Келлог, и все взгляды обратились к нему.

Ах, какой позор. Заорать здесь, в этом царстве здоровья, мира и покоя, где под высокими сводами звучит неземная музыка собственного санаторского струнного квартета и никто никогда не повышает голоса! А он, Шеф, развопился, будто какой-нибудь заполошный итальянец.

В следующее мгновение Дэб уже топотал по мраморному полу, а с противоположной стороны к блудному сыну доктора Келлога неслись двое санитаров – огромные, мускулистые, с широченными плечами. Сохраняя на лице застывшую улыбку, доктор коротко поклонился супругам Лайтбоди.

– Один из наших подопечных. Благотворительность, – пробормотал он. – Ничего страшного. – И торопливо зашагал к двери, ведущей в дальний коридор. Взмахом руки он приказал санитарам следовать за ним; доктор был похож на полководца, командующего войсками в критический момент сражения.

Однако оказавшись в своем кабинете за массивным столом красного дерева и прикрыв глаза своим любимым защитным козырьком, Келлог совершенно преобразился. Он снова был полон сил и энергии, снова властвовал в своем царстве, и снова в его мире все было хорошо и правильно. Все, кроме Джорджа, разумеется. Не выказывая ни малейших признаков стыда или раскаяния, тот плюхнулся в кресло напротив своего приемного отца и нагло ухмыльнулся. За спиной Джорджа, прямо между портретами Сократа и Ильи Мечникова, прислонился к стене Дэб – ни дать ни взять телохранитель: руки скрещены на груди, плечи прямые, подбородок выпячен. Санитары остались ждать за дверью.

Доктор рывком встал и принялся расхаживать по кабинету (на ходу ему легче думалось). При всех разговорах о биологическом ритме и здоровом образе жизни, Келлог себя не щадил, работая с четырех утра до полуночи семь дней в неделю. Спать? Какая чушь! Некогда ему спать! Он путешествовал (Алжир, Италия, Мексика, Париж, Лондон, Лиссабон), выступал с лекциями перед Североамериканской ассоциацией производителей арахиса и Всеамериканским конгрессом молочной промышленности, диктовал книги («Простые факты о сексе», «Чудо природы человек», «Искалеченная толстая кишка», «Здоровый завтрак. Руководство» и многие другие), руководил своим Санаторием, возглавлял Общество межрасового сотрудничества, являлся президентом Американской лиги активного здоровья и полудюжины других организаций, да еще умудрялся проводить ни много ни мало по двадцать пять полостных операций в день. И если у него оставалось мало времени на Эллу (бедняжка в последнее время оглохла и вообще сильно сдала) и сорок два приемных чада, то кто посмел бы кинуть в него за это камень?

– Джордж! – Доктор, опустив голову, продолжал ходить взад-вперед. – Ты меня огорчаешь. Нет, если говорить начистоту, твое поведение меня крайне возмущает. Я принял тебя в свою семью. Спас тебя. Ведь твоя мать была просто… просто…

– Валяй, не стесняйся, говори как есть: шлюхой. Она была шлюхой.

– Ты прекрасно знаешь, Джордж, я не употребляю подобных слов.