Александр Горшков - Отшельник. Роман в трёх книгах

Со слезами творила она и молитву святителя Филарета, митрополита Московского, стараясь впустить каждое ее слово в свое взволнованное сердце: «Господи, не знаю чего мне просить у Тебя. Ты Един ведаешь, что мне потребно. Ты любишь меня паче, нежели я умею любить себя. Отче, даждь рабе Твоей, чего сама я просить не смею. Не дерзаю просить ни креста, ни утешения: только предстою пред Тобою. Сердце мое Тебе отверзто; Ты зришь нужды, которых я не знаю. Зри и сотвори по милости Твоей. Порази и исцели, низложи и подыми меня. Благоговею и безмолвствую пред Твоею святою волею и непостижимыми для меня Твоими судьбами. Приношу себя в жертву Тебе. Предаюсь Тебе, нет у меня другого желания, кроме желания исполнять волю Твою. Научи меня молиться! Сам во мне молись. Аминь».

Любила она еще одну молитву — древнюю, почти забытую, которую дала ей игуменья, чтобы Надежда училась по ней молиться так, как молились наши предки, выпрашивая у Бога защиту от всех напастей.

«Не гнушайся мене, грехи одержимую, и устнама нечистыми молитву творящу услышати мя. Ей, Господи, обещавыйся услышати истинно призывающих Тя, направи же стопы моя на путь мирен, и остави ми вся прегрешения вольная и невольная, — повторяла эти молитвенные слова Надежда, взирая на святые образа. — Запрети нечистым духовом от лица немощи моея, возьми оружие и щит и стани в помощь мне. Изсуни оружие и заври сопротив гонящим мя. Рцы душе моей: спасение твое есмь Аз. Да отступит от моея немощи дух гордыни и ненависти, дух страха и отчаяния, буести и всякой злобы. Да угаснет во мне всяко разжжение и подвизание от диавольских деяний возстающее. Да просветится душа моя и тело Духом в разум Светом Твоим и множеством щедрот Твоих. Да обитает на мне милость Твоя молитвами Пресвятыя Владычицы нашея Богородицы и всех святых Твоих…»

Надежда уже не просто читала, а дышала этой молитвой, ощущая каждое слово — и Господь посылал ей слезы покаяния, которые текли по щекам, умиротворяя встревоженную душу, сея в ней тишину и покой.

Особенно боялась Надежда страстей, что обрушились на нее, словно лавина, когда она нарушила внутренний душевный мир, видя вокруг себя лишь недоброжелателей и даже врагов. Одно воспоминание о том, в какую грязь тогда окунулась ее душа, приводило в содрогание и трепет, понуждая к еще большему молитвенному заступничеству и ограждению от искушений, подстерегавших на каждом шагу. Наверное, ее душа чувствовала начало новой борьбы. Она была близко. Даже очень. Хотя внешне ничего не предвещало.

Заговор

Избирательная кампания оправдала прогнозы: она выдалась жаркой, бескомпромиссной и даже жестокой. Соперники не жалели средств на агитацию, обклеив весь город, его огромные билборды, плакатами, призывами, листовками, лозунгами. Среди желающих воссесть в кресло главного градоначальника были как люди, широко известные горожанам, так и новички — выдвиженцы от новых политических сил, обещавшие избирателям если и не совсем земной рай, то что-то очень близкое к нему. Газеты пестрели предвыборными заголовками, громкими разоблачениями, лица кандидатов не сходили с телевизионных экранов, под аккомпанемент их бодрых клятвенных обещаний город просыпался ранним утром и погружался в сон глубоким вечером.

Постепенно стало ясно, что главная борьба разгорится между двумя претендентами: Павлом Смагиным и Максимом Лубянским. И если имя первого было хорошо известно избирателям — он много лет представлял интересы горожан в городском совете как депутат, занимался благотворительной деятельностью, то второй не просто вошел, а ворвался в общественную, политическую жизнь города. В прошлом офицер спецназа, командовавший батальоном в горячих точках, он возвратился в свой родной город, откуда ушел во взрослую самостоятельную жизнь, уже вполне сформированной личностью — крупным бизнесменом, владельцем сети ресторанов, нескольких торговых центров. Он обещал дать горожанам сотни новых рабочих мест, превратить свою провинцию в маленький Лас-Вегас, наполнив его развлекательными центрами, казино, отелями, привлекая сюда как отечественный бизнес, так и иностранные инвестиции. Смагин же, напротив, горел желанием возродить былой экономический потенциал своего города, восстановить предприятия, пришедшие в полный упадок и разорение, возвратить людей, которые трудились там годами, построить новую современную больницу, такую же современную школу. Если избирателям был понятен личный успех Смагина, его восхождение от скромного инженера-геолога до владельца солидной промышленной корпорации, то вокруг источников бизнеса Лубянского ходили разные слухи, подогреваемые скандальными публикациями и расследованиями.

Оба претендента — и Смагин, и Лубянский — не стеснялись публичности, открыто выходили к людям, на диалог с избирателями, полемику с другими оппонентами. Но если избирательная кампания Павла Смагина избегала таких методов, как клевета, подтасовка и другие приемы «черного» пиара, то Максим Лубянский и его команда не брезговали ничем, лишь бы вырвать победу у явного лидера — Смагина. Его штаб активно работал в этом направлении, подключив профессиональных политтехнологов, журналистов, психологов.

Вот и теперь в штабе Максима Лубянского ярко горел свет, хотя было уже давно за полночь, а основные работники разъехались. Остались лишь самые верные, самые преданные своему шефу люди, которым Лубянский доверял безоговорочно все, что выносилось на обсуждение. В комнате, абсолютно надежно защищенной от прослушивания как изнутри, так и снаружи, приятно пахло горячим кофе, разлитым по маленьким фарфоровым чашечкам. Максим Петрович сидел в глубоком офисном кресле, медленно поворачиваясь в нем — то влево, то вправо, неспешно попивая свой кофе и глядя исподлобья на тех, кто сидел рядом с ним за столом, заваленном разными аналитическими бумагами, записками, графиками, прогнозами.

— Не пойму одного: чего мы ждем? — тон хозяина не предвещал спокойного разговора.

— Максим Петрович, мы думаем, просчитываем все варианты, — пытаясь упредить взрыв гнева, ответил за всех Илья Гусман — главный аналитик штаба.

Лубянский зло усмехнулся.

— Думаете? Это хорошо, что вы еще способны думать. Очень хорошо. Только вот ведь оказия какая: думать уже нет времени. Пора закрывать вашу «думальню» и действовать: работать так, как работают наши противники. Там тоже думают, и не хуже вас, между прочим, а вот работают получше вашего. Думают они, видите ли. Философы… Цицероны…

Никто не рисковал возразить или оправдаться, не желая нарваться на гнев.

— Я вам плачу не за то, чтобы вы думали. Вернее, не только за это. Мне нужны действия: решительные, грамотные, способные сломить волю Смагина, а нам принести популярность, голоса избирателей. Что говорят социологи? Они ведь еще на прошлой неделе производили свои опросы. Есть уже результаты или они тоже думают?

— Есть, Максим Петрович, — поднялся из-за стола еще один из помощников, отвечавший за изучение общественного мнения избирателей. — Пока что результаты не в нашу сторону. Более того, они даже ухудшились в сравнении с предыдущей неделей. Если бы выборы состоялись в ближайшие выходные, то Смагин опережает нас почти на двадцать процентов: разрыв увеличился более чем на четверть.

— И что вы скажете мне в оправдание всего этого, господа? — Лубянский взял аналитическую записку и сам пробежался взглядом по столбцам. — Еще пару дней такого «думания» — и разгоню вас всех к одной бабушке. Вместе с дедушкой. И на ваши места приглашу тех, кто начнет наконец-то действовать. Любые деньги заплачу им, но вас не только разгоню, но сотру в порошок. Вы — дармоеды, способные только жрать, пить, заказывать столики в дорогих ресторанах, таскать туда своих продажных девок. И все это — за мой счет. Поэтому давайте, господа, договоримся: если в ближайшее время не будет реальных, ощутимых сдвигов — думать будете тогда уже о том, как спасти свою шкуру, когда я начну ее сдирать с вас. Это мое последнее слово. Баста!

И он швырнул бумаги на стол.

— Максим Петрович, — теперь поднялся Гусман, — вы можете выгнать меня прямо сейчас, содрать шкуру вместе со штанами, не откладывая в долгий ящик, но лучше снова и снова продумать все, чем сделать один необдуманный шаг — и поставить крест на всех дальнейших усилиях.

— Ишь, какой смелый, — Лубянский отпил немного кофе и с прищуром посмотрел на аналитика. — Снять с тебя штаны, выпороть или кастрировать я всегда успею. Говори дело. Вижу, что у тебя что-то есть, раз ты таким героем стал. Выкладывай.

Гусман тоже отпил кофе и, поставив чашку, вышел из-за стола, подойдя ближе к шефу.

— Все наши усилия сосредоточены сейчас на том, чтобы погрузить Смагина в такое психологическое состояние, когда у него отпадет всякий интерес к борьбе. Можно сражаться с его штабом и далее, но… Как бы вам объяснить попроще? Вы ведь в прошлом кадровый боевой офицер. Так вот, можно воевать с армией противника, ослабить ее изнурительными сражениями, хитрыми тактическими маневрами, диверсиями и другими средствами, а можно просто вывести из строя полководца, командира — и все, войско ослаблено, дезориентировано, началась паника. Тогда делай с войском, что хочешь: оно уже неспособно на победу. В истории таких примеров довольно много.